Есть ли жизнь на Альфе Центавра?

Снова они встретились в середине девяностых. Кроули к тому моменту настолько расслабился, что даже сходил к Дэвиду на пару концертов – конечно, с ним никоим образом не сталкиваясь. И как раз собирался на днях пойти на очередной. Но пока что он шлялся по лондонским моллам – не для того, чтобы что-то купить, конечно: Кроули одежду в принципе не покупал, не видя смысла так морочиться. Просто втыкал в осенние модные тенденции, на случай если ему захочется что-нибудь из них потом воспроизвести. Приближался Хэллоуин, и везде воцарились тыквы и всякие страшные зловещие штуки. Кроули любил ходить по магазинам в это время: было какое-то особое изысканное удовольствие в том, чтобы шляться среди готичного антуража, понимая, что самый аутентичный готичный антураж здесь – ты сам. Но об этом никто не догадается. Он как раз остановился у очередной витрины, чтобы ее поразглядывать, когда у него прямо над ухом раздалась отвратительно знакомая фраза с отвратительно знакомыми интонациями: – Классная у тебя прическа. – Еб твою… – Кроули резко обернулся и уперся взглядом в широченную довольную улыбку из-под надвинутой на лицо кепки. Прежде, чем до него окончательно дошло, что происходит, его очень дружелюбно и совершенно бесцеремонно сгребли в охапку. Кроули похлопал Дэвида по спине неловким растерянным жестом, медленно осознавая, что нихрена, похоже, о нем не забыли, как о мимолетном событии юности. Совершенно нет. И что он по этому поводу отчего-то вовсе не злится и не нервничает. И даже, возможно, испытывает что-то, напоминающее радость от встречи… – А… ты здесь откуда? – задал Кроули предельно идиотский вопрос, когда невыносимое смертное создание наконец прекратило выражать свою радость от встречи, очень даже бурную. Будто это не сам Кроули вчера материализовал у себя в бумажнике билет на стадион Уэмбли, на понятно чье выступление. И даже деньги за него в билетной кассе – тоже материализовал. – Шампунь зашел купить. Или ты про гастроли?.. – Про гастроли я и сам знаю, – отмахнулся Кроули, напустив на себя максимально невозмутимый вид. – Собирался заглянуть на концерт?.. – спросил Дэвид, наклонив голову набок и продолжая сиять такой ослепительной улыбкой, что хотелось поискать у него за ухом выключатель. – А почему бы, собственно, нет? – продолжил Кроули изображать невозмутимость. – Новый альбом очень интересный. Дэвид изобразил такое выразительное удивление, что обе его брови уползли высоко под козырек кепки. – О, поздравляю! Ты – один из немногих, кто не назвал его странным. – Это же твой альбом! Нормальный такой твой альбом… – пожал плечами Кроули, добавив про себя: «По сравнению с тем, семьдесят шестого года, вообще что угодно нормально». Ответом ему, разумеется, был взрыв искреннего хохота. А потом Дэвид внезапно сказал: – Пойдем пить кофе, – будто не предлагал, а констатировал свершившееся: что они сейчас возьмут и пойдут. «У него наглость, что ли, с годами в геометрической прогрессии растет?» – подумал Кроули. – Больше ничего предложить, увы, не могу: я себе из всех стимуляторов оставил только никотин и кофеин. – И слава Небесам и Преисподней, – поддержал Кроули это в высшей степени разумное в случае Дэвида решение. – Вот поэтому я и должен тебе кофе. Гм, надо думать, я тебе куда сильнее обязан… но надо же с чего-то начинать. Как минимум, кофе я тебя могу напоить прямо сейчас. «Начинать! Нечистые силы и все владыки Ада!» – ужаснулся Кроули, а потом делано изумился вслух: – Чем это обязан?.. – М-м-м… даже не знаю. Жизнью? Рассудком? Тремя отличными букинистическими книжками? «Блядь!» – мысленно воскликнул Кроули, пытаясь вместить в голову истинные масштабы трагедии, о которых неоспоримо свидетельствовал тот факт, что ангел отдал этому паразиту целых три книги. Три! Не одну даже! – Тут рядом одно место есть… – решил он взять инициативу в свои руки. Раз уж так получилось, Кроули нужно выяснить все подробности. Наконец-то. Хотя бы через двадцать лет. Хотя кафе и было недалеко, идти ногами Кроули было откровенно лень. Сам он туда, может, просто переместился бы, а так – они поехали. Дэвид отвесил комплимент машине, а оказавшись внутри, принялся рыться в стопке дисков, лежащих на панели, сопровождая все это комментариями: – О, Лу… Ага. Понятно. Шопен! О, а вот и я… приятно полежать рядом с Шопеном. Снова Лу! Если сейчас не найду еще один свой диск, начну к нему ревновать… Кроули от неожиданности сдавленно кашлянул. – …как артист к артисту, – закончил этот засранец после выразительной, прямо-таки театральной паузы и продолжил перебирать пластинки как ни в чем ни бывало. – О, какая вещь! Гм… Угу-у. Ух ты, я выигрываю у Лу со счетом три-два! А вот это я не слышал… Почему я этого не слышал?.. Кроули мельком покосился на обложку. Это оказался сборник какого-то латиноамериканского рок-андеграунда, который он из любопытства приобрел месяца полтора назад. А потом про него забыл – и он так и валялся в Бентли внизу стопки с музыкой. А значит, его судьба давно была решена. – Сейчас заиграет Under Pressure, – предсказал Кроули, когда Дэвид сунул диск в проигрыватель. Тот смерил заинтересованным взглядом сперва Кроули, потом магнитолу, потом, когда заиграли первые ноты басовой партии, – снова Кроули. – Я хорошо знаю свою машину, – пожал плечами демон и сам с любопытством покосился на Дэвида, ожидая реакции. – О, привет! – жизнерадостно воскликнул тот и осторожно провел ладонью по приборной панели. – Я тоже рад познакомиться! – Ей нравятся комплименты. И «Квины», – со вздохом сказал Кроули, смиряясь с тем, что за последние двадцать лет удивить чертова паршивца стало еще труднее. Похоже, практически нереально. И все же… что именно он из той ночи запомнил?.. И какие выводы сделал? И о чем они с Азирафелем говорили, когда тот ему книжки дарил? Впрочем, сразу он этого выяснять не стал, да и вообще заговаривать на ключевые темы: ему нужно было подготовиться и сформулировать поудачнее. Так что они некоторое время сидели и пили кофе, обсуждая сперва последний альбом Дэвида, потом – Nine Inch Nails, с которыми он сейчас гастролировал и о солисте которых отзывался с прямо-таки отеческой заботой. Что ж, Дэвид вполне дожил до возраста, когда можно проявлять отцовские чувства к подрастающим поколениям. И его, разумеется, ни хрена не смущал тот факт, что Кроули не стал выглядеть ни на день старше с тех пор, когда они в последний раз виделись. Хотя тогда сам Дэвид был подрастающим поколением. Это нервировало. А формулировка получше никак не находилась. Поэтому в конце концов Кроули решился и спросил прямо: – Что ты вообще запомнил с того вечера, когда мы в последний раз виделись? – Что ты отлично целуешься, – с лучезарной невозмутимостью изрек засранец галактического масштаба и закурил очередную сигарету. Кроули волевым усилием смог не подавиться кофе, но с достаточно остроумным ответом сразу не нашелся, так что на несколько мгновений завис с чашкой в руке. – Как минимум, еще адрес букинистического магазина, – наконец с сарказмом пробурчал он и получил очередную порцию искреннего жизнерадостного смеха. – На самом деле, практически все, кроме того, как мы все-таки умудрились найти Джима, – немного помолчав, ответил Дэвид, задумчиво уставившись куда-то в пространство. – Ты не помнишь, как мы нашли Джима?.. – Не-а, ни хрена не помню… – Он тоже не помнит, я спрашивал. Увы, это навсегда останется одной из неразрешимых загадок в истории рок-музыки, – он выразительно развел руками и с самым серьезным видом добавил: – О которой никто даже не узнает. Потому что я почти никому почти ничего об этом не рассказываю. – Почти?.. – Кроули состроил мрачную мину. – Ну, я должен был объяснить мистеру Феллу, откуда у меня взялся адрес его магазина, так, чтобы он понял, что я не отбирать у него книги пришел… – А… – Да ладно тебе! – изрек Дэвид ровно с той заботливо-ободряющей интонацией, которую Кроули десятки раз воспроизводил у себя в голове. – Я не собираюсь болтать лишнего, я не собираюсь даже лезть разбираться в подробностях и пытаться понять, как все это устроено. Как ты устроен, как вы устроены… Мне достаточно знать о вас, как о факте реальности. Это приятное знание. В первый и последний раз я попытался куда-то влезть и разобраться в семьдесят шестом. Мне тогда казалось, что это мне что-то даст… новые возможности. И это была дурь, во всех смыслах. Реальность не нужно развинчивать и копаться в мертвых запчастях, пытаясь понять принцип работы. Ей просто нужно радоваться, целиком, во всех ее многообразных проявлениях. Вот это – дает новые возможности. В общем, оно того не стоило. – Ну, альбом хороший вышел, – возразил Кроули, когда переварил этот философско-утешающий монолог. – Не думал, что ты оценишь… Кроули вопросительно поднял бровь. – Ты обычно не любишь, когда с тобой всерьез спорят. – Дэвид одарил его очередной улыбкой. Улыбаться он за это время тоже стал значительно невыносимее. – Не напомнишь мне, о чем была суть спора?.. Не то чтобы Кроули вовсе не догадывался, но он сюда пришел ровно затем, чтобы перестать строить догадки и выяснить, как все на самом деле. – О природе чувств. И бесчувственности. В очередной раз мысленно назвав его засранцем, Кроули понял, что это не тот спор, который он готов возобновлять на трезвую голову. Поэтому изящно попытался оставить его фигурой умолчания, притом обозначив, что прекрасно понял, о чем речь, чтобы ему не вздумали дообъяснять. – Ты к нему не заходил, кстати? – светским тоном осведомился он. – М-гм, заходил, вот как раз вчера. Спрашивал, как у тебя дела. – И что он сказал? – Что ты в порядке. – Ну, я и правда в порядке, как видишь. – Хочешь сказать, тебе все-таки стало лучше? Кроули подавил в себе желание крепко зажмуриться. Погружение в семьдесят второй год стало каким-то чересчур сильным. И это оказалось даже труднее, чем возвращаться к семьдесят шестому. – Нет, – выдохнул он наконец. – Значит, не совсем в порядке. – С этим все еще ничего нельзя поделать. И я не понимаю, зачем мы снова об этом разговариваем, – твердо произнес Кроули. – Знаешь… – задумчиво протянул Дэвид, щелкнув зажигалкой. – Если мне зачем и нужно было попадать во все те задницы, в которых я оказывался – так для того, чтобы понять, что лучше может стать всегда. Просто периодически для того, чтобы стало лучше, нужно сперва угодить в самую большую задницу из возможных. – Самый темный час перед рассветом и бла-бла-бла… – отмахнулся Кроули. – М-м-м, нет. Возможности для изменения. Они есть всегда, но бывают зарыты на такой глубине, на которую страшно нырять. Или просто не хочется. И ты их не видишь, пока жизнь не макнет тебя туда головой. Дэвид был самым невероятным паршивцем, которого только можно себе вообразить. Кроули в очередной раз ясно понял это через двенадцать лет, когда получил корзинку с Антихристом. И решительно отправился искать на глубине случившейся задницы какие-нибудь возможности. Потому что у него, еб твою, правда появилась надежда, что они там есть… А потом, еще через одиннадцать лет, снова понял. Как никогда раньше. Но тогда, в кафе, не поверил конечно. – Интересно знать, как ты стал таким непрошибаемым оптимистом? – скептически спросил Кроули, наморщив нос. – С наркотиками завязал, – пожал плечами Дэвид и подозвал официанта, чтобы заказать еще два кофе. Больше трудных тем они, по счастью, не поднимали: говорили о музыке, о культурных тенденциях, о компьютерах и о том, как те изменят человеческую жизнь. Увлекательные беседы, приятные – и к тому же совершенно безопасные. Кроули подумал, что эта часть общения кажется ему на удивление… комфортной. В отличие от той, дискомфортной насколько возможно. Но нельзя оставить только эту и убрать ту. Они – две части неделимого целого. Иначе Дэвид не был бы Дэвидом. Вот поэтому они и не общались так долго, хотя мало с кем из смертных было хотя бы в четверть так же интересно разговаривать. – Оставь мне свой телефон, – внезапно попросил Дэвид, будто его мысли прочитал. Хотя вернее было сказать, эмоции ощутил. И безо всякого «будто». – А то, чего доброго, опять вздумаешь пропасть на двадцать лет. «Наглый засранец», – констатировал Кроули. Но телефон дал, и даже до отеля его эмпатическую задницу подбросил. Может, Кроули просто хотелось поболтать еще немного… В конце концов, оставил он телефон или нет, а Дэвид сейчас в Америке жил. Куда Кроули совершенно не собирался. – Почему нет? – разумеется, немедля любопытно осведомился Дэвид, когда о ней зашел разговор и Кроули сказал, что ни за что туда не поехал бы. – Там все… другое. Что-то хуже, что-то лучше, но всегда совсем иначе. И ты никогда не хотел немного пожить в Америке? Просто ради разнообразия. – Не-а, – Кроули отрицательно мотнул головой. – Они слишком зациклены на себе. Настолько, что все, подвернувшееся им под руку, пытаются превратить в Америку. Не очень радующая меня перспектива. Поэтому я опасаюсь американцев. – Не лишенная оснований концепция. Но меня, вроде, не превратили… – Тебя?.. Тебя – нет, конечно. Слишком сложная конструкция, чтобы разобраться, как это сделать. – О, благодарю! То есть, мне можно не опасаться американцев? – Ты даже меня не опасаешься, какие уж там американцы… – пробурчал Кроули, ожидаемо услышав в ответ громкий искренний смех. Который не прервался даже оттого, что Бентли ровно в этот момент резко оттормозилась возле гостиницы. Потому что, если на то пошло, Дэвид вообще практически ничего не боялся. Удивительно даже, что Кроули удалось его тогда самолетами напугать. – Тебя?.. Тебя – нет, конечно, – весело передразнил Дэвид его интонации. – Ты слишком сложная конструкция, чтобы мне не было, в первую очередь, ужасно любопытно. Кроули со вздохом закатил глаза. – И целуешься ты правда отлично. Я вполне всерьез сказал. Мне есть с чем сравнить, в конце концов. – Возникла звенящая пауза, посреди которой Кроули на плечо ненадолго легла ладонь, а потом Дэвид беззаботно сказал: – Ладно, увидимся! – и вышел из машины. – А вот это последнее зачем было? Да еще и с уточнениями! – проворчал Кроули вслух, глядя сквозь лобовое стекло на удаляющуюся спину и раздраженно взъерошил волосы. «Бля, опять же прическу менять придется…» – внезапно осенился он подозрением. И угадал, конечно.