Есть ли жизнь на Альфе Центавра?

Следующие двадцать лет воспоминаний о нем Кроули часто представлялись чем-то вроде фото с пленки, на которую время от времени делали кадры в течение очень долгого времени. Щелк – застывший момент, щелк – следующий, через пару лет, щелк – новый, всего четырьмя месяцами позже, щелк – очередной, спустя три с половиной года. Вот Дэвид притаскивает его за сцену после того самого концерта на стадионе Уэмбли, чтобы со всеми там перезнакомить, представляя как «это мой приятель, кризис-менеджер» с таким лицом, будто шутит лучшую шутку десятилетия. Минут через сорок, или через час кто-то особо умный умудряется кокетливо спросить, зачем же Дэвид такого замечательного мистера Кроули раньше от них прятал. – Мы просто очень давно не виделись, – беззаботно отзывается тот и, разумеется, немедля провоцирует заинтересованные вопросы, насколько давно. И отвечает с пугающей кристальной честностью: – С семьдесят второго. – Шутишь? – Шучу, конечно. На самом деле, он меня в семьдесят шестом на пару песен вдохновил, – продолжает Дэвид быть ошеломляюще честным. – Да он тогда, наверное, еще в школе учился, ты прикалываешься! – Конечно! Я вообще плохо помню, как тот альбом записывал. Поэтому могу сочинять что угодно. Тут уже Кроули не выдерживает и чуть позже спрашивает его шепотом в сторонке: – Что, правда не помнишь? – Некоторые моменты… ну, вроде того, как именно мы Джима тогда нашли… – М-м-м, тогда это не вранье. Ты ведь правда не помнишь, – догадывается Кроули, потому что сам постоянно так делает. Не то чтобы у него есть какие-то предубеждения против вранья, по идее, ему врать даже положено. Но если ты не врал, тебя нельзя и подловить на вранье, так ведь?.. – Абсолютно, – подтверждает Дэвид догадку, сияя, как начищенный металлический кофейник. – Я, как видишь, вообще очень честный. – Да уж вижу! – Это так устроено. Ты говоришь: «Мне явились сверхъестественные существа и велели переехать куда-нибудь из Лос-Анджелеса поскорее, и тогда я отправился в Берлин», – и все думают: «О, как забавно он пошутил! Ну, раз не хочет рассказывать правду, и хрен бы с ним». – Ты так все это время делаешь?.. – Все двадцать пять лет. Или говорю, что плохо помню. Всегда срабатывает. Вот они сидят в какой-то очередной лондонской кофейне где-то в районе Пикадилли, струйка дыма от сигареты Дэвида поднимается вверх, а Кроули бурчит: – Меня вполне устраивает общаться с вами по отдельности. Почему я не могу общаться с вами по отдельности?.. – потому что пять минут назад додумался на свою голову спросить, рассказал ли Дэвид Азирафелю об их встрече. На что получил удивленное «Так ты ему ничего не говорил!», попытался срулить с темы и огреб предложение прошвырнуться завтра до ангельского книжного вместе, раз уж Кроули вовсе не переживает и не собирается ничего скрывать. – Можешь, разумеется. А можешь и вовсе не общаться! – благостно соглашается Дэвид, и у него по всему лицу написано, что он знает и понимает намного больше, чем Кроули хотелось бы. Возможно, даже больше, чем понимает сам Кроули, потому что он не очень-то догоняет, с чего ему так не хочется обсуждать все это с ангелом, зато очень хочется общаться с ними исключительно по отдельности. Мало ли, что этот паршивец знает со своей эмпатией, он же не рассказывает! Ну, поболтали бы вместе, чаю там попили… Что такого?.. Кроули понятия не имеет. Но продолжает очень сильно не хотеть. Разумеется, он не говорит этого Дэвиду. И с ангелом, разумеется, упорно продолжает его не обсуждать. Вот они встречаются накануне маленького лондонского концерта, на который Кроули твердо намерен попасть, и Дэвид как бы между делом говорит ему: – Если что, можешь опоздать к началу, минут на пятнадцать. Я не расстроюсь. А Кроули, как последний болван, не обращает на это внимания. И когда, явившись вовремя, слушает открывающую концерт “Wild is the Wind”, думает, что Дэвид все же феерический засранец. К тому же отвратительно заботливый. К тому же слишком дофига понимающий. Мог бы понимать и поменьше! Например, решить, что единственный кавер на этом альбоме Кроули уж точно не ебет, раз не имеет прямого к нему отношения… Мог бы, если бы не был Дэвидом. Щелк, щелк, щелк. Кадр, кадр, кадр. Кофейни, лондонские улицы, концертные площадки, электронные письма. – Терпеть не могу Пасху, – говорит Кроули. – Из-за милых кроликов? – спрашивает Дэвид. – Из-за паршивых воспоминаний, – отвечает он. В первый раз за полторы тысячи лет Кроули говорит это смертному, зная, что его поймут правильно. Услышат то, что он на самом деле имеет в виду. И его почему-то это радует. Щелк, щелк, щелк. Кадр, кадр, кадр. Разговоры. Много разговоров. Чаще всего – тех, которые комфортные. В большинстве случаев. Но не всегда. – «Герои» – это действительно песня про Тони, – говорит Дэвид, привычно щелкая зажигалкой. – И про стену. – И про стену… – Про берлинскую? – Ты сейчас похож на журналиста, – он смеется, очень громко и искренне, как всегда. – Считай это собирательным образом стены, а где-то даже и символическим, мы же о стихах говорим, в конце концов. Собирательный образ стены, собирательный образ влюбленных… Собранный из разных мест. – А “Station to Station” – собирательный образ чего? – Я плохо помню… – нахмурившись, отвечает Дэвид, а потом смеется еще громче. – Тебе не понравится ответ. – Да ладно уж, раз мы в принципе начали этот хренов разговор… – Поисков любви. Периодически – под видом поисков чего-то еще. Кроули протяжно вздыхает. – Я же предупреждал, что тебе не понравится… – Ты правда считаешь, что демонов не существует? Дэвид хохочет снова. – Зачем ты читал мои интервью? – Любопытствовал насчет технических деталей того, как быть абсолютно правдивым. Так что насчет демонов?.. – Этот ответ тебе еще больше не понравится. Так что давай сделаем вид, что я просто об этом забыл и спрашивать меня бесполезно. Щелк, щелк, щелк. Кадр, кадр, кадр. Дэвид пропадает на время из-за проблем со здоровьем, Дэвид появляется снова и тащит Кроули на концерт «Флойдов», на котором выступает вместе с ними. «Блядство какое!» – думает Кроули, когда Дэвид начинает петь песню Сида Барретта. Потому что его ни хрена не должны волновать эти аллюзии через столько лет, когда они уже совершенно не актуальны. Но почему-то волнуют. Может, потому, что долбаные проблемы со здоровьем напомнили ему, как легко ломаются тела смертных. Дальше кадры отщелкиваются на фоне приближающегося Апокалипсиса. Кроули долго думает, стоит ли говорить об этом с Дэвидом в принципе, не поговорит ли случайно с ним об этом Азирафель вместо Кроули, не лучше ли оставить его в блаженном неведении, не слишком ли многим он опять собирается делиться с одним эмпатическим засранцем, потому что тот слишком эмпатический… И в конце концов спрашивает: – Что бы ты делал, если бы узнал, что мир катится в задницу? – Ну, он туда перманентно катится, в каком-то смысле… – Нет, совсем. Последние времена и все такое. Дэвид смотрит на него долго и пристально, и Кроули кажется, что тот понял намек, но сказать наверняка нельзя, конечно. – Когда-то я бы сказал, что хочу успеть еще что-нибудь написать… А сейчас – что я бы хотел проводить как можно больше времени с семьей. Может быть, вообще все время. Щелчок. Кадр. «Как тебе мой новый альбом?» В самом деле, было бы удивительно, если бы он и правда ничего больше не написал, хоть и стал проводить много времени с семьей. Кроули проводит много времени с садовником Даулингов, хотя семьей это вряд ли можно назвать. Но он вряд ли стал бы проводить с ангелом настолько много времени, если бы не те слова Дэвида. Азирафелю он, разумеется, об этом не говорит: он до сих пор с ним эту тему не обсуждает и не собирается. Кроули привычно думает о том, что Дэвид – космический засранец. И еще одну, свежую мысль: что к концу дней этот маленький круг событий замкнулся тоже… Кроули все-таки стал нянькой – и, сам не заметив как, начал прислушиваться к тому, что этот паршивец рассказывает ему о чувствах. Воистину, наступили последние времена.