Есть ли жизнь на Альфе Центавра?

Каждый год шестого января у Кроули начинало портиться настроение. Процесс прогрессировал день за днем – и достигал своего пика к десятому числу. А потом все постепенно сходило на нет, и к середине месяца он был почти в порядке. Но десятого Кроули неизменно чувствовал себя отвратительно. По его личной шкале оценки, получше, чем на страстной неделе, но хуже, чем в начале мая. То есть, вообще-то, реально паршиво. «Ну, хорошо хоть не весной…» – мрачно думал Кроули вначале каждого года. После несостоявшегося конца света лучше ни разу не стало, наоборот, сделалось только хуже, как-то… выразительнее, что ли, на фоне всего остального. Вот ты ворчишь на смертных, которые впали в предпраздничное безумие, и на ангела, который поддался их влиянию, вдыхая запах рождественского кекса и глинтвейна, в книжной лавке, из которой тебе никуда не надо уходить – то бишь, чувствуешь себя абсолютно довольным жизнью и все у тебя отлично. А вот ты через две недели заперся у себя в квартире и не хочешь видеть вообще никого, кроме оленя с бутылки Гленфиддиха. И не понимаешь даже, как так вышло… и сколько можно уже. – Тебе бы понравилось, наверное, – сказал Кроули, сделав большой глоток виски. Не оленю, конечно, а этой вот физиономии на аутентично потрепанном конверте пластинки семьдесят шестого года. – Вся та хрень с кракеном и электростанциями. А особенно – концовка… Прямо в твоем духе: человечность побеждает бесчеловечность – и все счастливо уходят в закат, показав остальным средний палец. Сразу два средних пальца. Каждый. Было круто. Ему почему-то именно сейчас сделалось ужасно обидно, что Дэвид не смог посмотреть на несостоявшийся Апокалипсис с этой стороны. Хотя тогда, три года назад, казалось, что это блажь какая-то… Но в Раю наверняка показывали только всякую Небесную ересь и пропустили все самое интересное. Они там, на Небесах, исключительно хорошо умеют портить удовольствие. И не только себе. Впрочем, еще обиднее было оттого, что Кроули не мог поделиться подробностями… так, чтобы его поняли, заливисто поржали в подходящих местах, отмочили пару шуток, до которых даже он своим демоническим мозгом не додумается, сказали пару умных мыслей, на которые он долго бы ворчал, а лет через пять вынужденно бы с ними согласился. И чего-нибудь про него самого тоже напонимали, на что он ворчал бы в пять раз сильнее… Ему этого ужасно не хватало. Он, стоило уже признать, скучал. Что с ним случалось редко. И ощущалось преотвратно. – Ты кошмарный засранец, – упрекнул Кроули фото на обложке. – И с того света достанешь своей занебесной эмпатией… И постоянно оказываешься отвратительно прав. Особенно для смертного. Кроули скривился и допил залпом весь виски в бокале. Сколько раз он так думал и иногда говорил даже – что ему и Азирафеля чересчур много, чтобы еще смертные тут… Врал, конечно. И про смертного паршивца этого, и про ангела, разумеется, тоже. Кроули врал, а Дэвид был невыносимо прав. Про самую глубокую задницу, в которой открываются новые возможности. А Кроули даже наворчать на него за это от всей души не мог. И за ту фразу дурацкую про Альфу Центавра, которая ему в мозг вгрызлась и так обратно и не выгрызлась. И за собственный совет свалить подальше. Точнее, за то, что Дэвид им умудрился воспользоваться куда удачнее Кроули. Потому что сваливал, чтобы вернуться. Зная, что вернется. Потому что не боялся ни хрена. А Кроули, как выяснилось, боялся очень даже… Про это он бы тоже ворчал, особенно выразительно. Если бы мог. – Но когда тебе не отвечают, совершенно неинтересно, – сообщил Кроули конверту Station to Station и долил себе виски. Ставить пластинку он был пока не готов. Обычно чтобы дозреть ему требовалось порций пять виски минимум, а он пил всего лишь третью. Это был четко выверенный, уже отработанный план: Кроули включал музыку, когда уже был в состоянии ее выносить – и к последней песне как раз мог злобно допивать из горла остатки второй бутылки. Но в этот раз привычной последовательности действий не суждено было осуществиться. Кроули как раз дослушал звуки поезда и вспоминал один из тех немногих раз, когда они заводили разговор об этом клятом альбоме. Он тогда рассказывал Дэвиду, что видел первый показ «Прибытия поезда» – и это, с одной стороны, было довольно весело, наблюдать весь шум и панику, а с другой стороны, Кроули тогда всерьез впечатлился потенциалом кинематографа. И оказался совершенно прав на его счет! Потом они три часа обсуждали кино. Песня медленно, как подъезжающий к станции паровоз, подползла к строчке про демона, когда в дверь постучали. А потом – позвонили. Кроули знал только одно существо в сотворенном мире, которое было способно выполнить эти действия ровно в такой последовательности. Потому что случайно, или от волнения, забыло, что дверные звонки придумали двести лет как. Кроули выключил музыку, скорбно воздел глаза к потолку и потащился к двери… Он об этом как-то не подумал: что теперь Азирафель может, если Кроули слишком долго не появлялся, вот так взять и прийти к нему домой. Непредвиденная ситуация, в которой Кроули, честно говоря, понятия не имел, что делать. Он уже привык, что они эту тему не обсуждают, начал считать чем-то само собой и разумеющимся – и тоже не задумывался, что она может вдруг возникнуть, и… ему очень не хотелось чего-то там врать Азирафелю сейчас. Вообще никогда ничего ему не хотелось врать в принципе, потому что Кроули все еще был нервный после Апокалипсиса. Но и как говорить, что говорить… зачем говорить – Кроули не понимал. – Здравствуй, Кроули! Как ты?! – с порога выпалил Азирафель, и вид у него был взволнованный. Слишком. – Я в порядке. В целом, – честно ответил Кроули. Потому что, если смотреть в общем, он и правда был в норме. Только в некоторых частностях не очень. – Ты с самого утра не отвечаешь на звонки. Я подумал, что-то случилось… – Ничего не случилось! – протараторил Кроули, даже руками помахал для убедительности. Вот с чего ангел названивать решил прямо утром?! Они только вчера вечером разговаривали… А теперь психует! Кроули бы и сам ему завтра позвонил… Он развернул вверх ладонь, в которую тут же влетел смартфон, и скривился, обнаружив на нем двадцать три пропущенных вызова. А ведь Азирафель еще наверняка на городской звонить пытался… Но его Кроули отключил. Вместе с автоответчиком. Он так делал только один день в году! Даже на Пасху ничего не выключал. В самом деле! – А у тебя ничего не случилось?.. – Кроули нахмурился, сообразив, что ангел, может, вовсе не просто так названивает. – Нет-нет, совершенно ничего, – теперь замахал руками уже Азирафель. – Просто… я подумал… сегодня десятое января, и… Кроули на секунду зажмурился. Потом приоткрыл один глаз. Потом сообразил, что дома он без очков – и ангел прекрасно может видеть все эти манипуляции. Так что он резко распахнул оба глаза и уставился на Азирафеля. Тот выглядел примерно так же, как Кроули себя чувствовал: крайне растерянным. Очень хотелось привычно, напустив недоуменный вид, спросить, причем здесь десятое января – но это уже было бы практически вранье. Кроули отлично знал, причем, и знал, что ангел тоже в курсе. Азирафель обладал парадоксальной способностью: он мог запросто упустить новости за последние полторы сотни лет и вести себя так, будто они все еще в девятнадцатом веке – зато даты помнил идеально, как записная книжка. Правда, иногда путал юлианский календарь с григорианским… но в этот раз не ошибся. И с этим нужно было что-то делать теперь. С одной стороны, Кроули все еще совершенно не представлял, что и как говорить. И не очень хотел. На самом деле, ему хотелось подойти к ангелу совсем близко, обнять его, уткнуться носом ему в макушку и так стоять. Возможно, прямо числа до пятнадцатого… Азирафель мог бы себе какую-нибудь книгу призвать, чтобы не заскучать за столько времени… С другой стороны, это ощущалось как… капитуляция. Полная и безоговорочная. Будто Кроули одним жестом сразу сознался бы во всех своих переживаниях, ничего даже не сказав. Потому что это был Азирафель, который и без слов все прекрасно понимал. Иногда даже лучше, чем если ему объяснить пытаешься. – Я подумал, теперь мы могли бы… – наконец продолжил ангел, набравшись решимости. И Кроули тоже решился, шагнул вперед и стиснул его в объятьях. Потому что понял, что совершенно не может сейчас выносить слов. – …наконец поговорить об этом, – закончил Азирафель приглушенно: теперь он вынужденно утыкался лицом Кроули в плечо. – Нгмн, – неопределенно буркнул тот в ответ, щекотно зарывшись носом ангелу в волосы. Так было намного лучше. Переносимее. – Ты же… переживаешь. Почему ты не рассказал мне, что так сильно переживаешь? – М-м-мф! – попытался возмутиться Кроули, но, кажется, вышло не очень. – Почему ты до сих пор не можешь мне ничего рассказать? Кроули?.. Азирафель его не отчитывал, он недоумевал. Кроули со вздохом оторвался от ангельской макушки и посмотрел ему в глаза. Вздохнул еще раз. И поцеловал. Продлилось это секунд пять, потом Азирафель отстранился и снова настойчиво повторил: – Кроули! Демон вздохнул особенно скорбно. Идея уходить от слишком сложных разговоров при помощи поцелуев отлично работала. Первые пару раз. Потом ангел понял, в чем дело – и больше этот номер не прокатывал. Но Кроули зачем-то все равно пытался… может, ему просто целоваться с Азирафелем нравилось. И говорить на тяжкие темы после этого было легче. – Понятия не имею, почему, – снова абсолютно честно ответил Кроули. Он как в семидесятые этого не знал, так до сих пор и не понял. Просто… было очень сложно. Даже невзирая на все остальное, про что они после Апокалипсиса поговорить успели. Но теперь эта чудовищная беседа нависла над ним со всей своей зловещей неизбежностью… И раз так, пусть Азирафель начинает. Ему это обычно проще. – О чем вы говорили в семьдесят пятом? Всегда было ужасно интересно… – спросил Кроули, даже не стараясь изображать невозмутимость. Куда уж тут! Ему просто правда было дико любопытно, уже сорок с лишним лет. – Пойдем, – мягко сказал Азирафель, и Кроули повлекся за ним вглубь собственной квартиры.