Repete

Суббота начинается с легкой головной боли, тихого дождика за высокими окнами студии и – внезапно – Тоньки с воткнутыми в собранные на макушке кудри круглыми солнечными очками. С ними Туманов похож на кота Базилио из ископаемого советского фильма про Буратино, Мальвину и Страну Дураков. В сером сумраке бетонной площадки улыбается во все твои тридцать две мечты стоматолога. Загадочно и смущенно. Прямо тургеневская барышня, случайно подглядевшая, как на душистом августовском сеновале грудастую горничную ебет деревенский кузнец. Понять, что именно на тургеневскую барышню надето, - не представляется возможным. Рубашка – не рубашка, сиреневая распашонка какая-то, широкие рукава небрежно закатаны по локоть, и видно, как сквозь прозрачную кожу на запястьях просвечивают расходящиеся сине-голубые ручейки вен. На выпуклом стекле крупных наручных часов и на линзах очков кота Базилио бусинками блестят капельки холодного дождя. К груди, словно у мамки – дражайший младенец, прижаты бумажные пакеты из французской булочной. Аромат свежей выпечки из них такой, что за один укус можно продать душу дьяволу и никогда об этом не пожалеть. Паша прислоняется щекой к кромке открытой двери. С видом не удивленной гусеницы-растаманки, лицезрящей подвалившую к грибу-переростку Алису. В такое хмурое утро попить кофейку с Тонькой – не самая плохая перспектива. Тем более, что свою царственную особу не придется тащить дальше условной кухни, а свою царственную задницу – поднимать выше барного стула с сиденьем из красной кожи. Но суббота. Половина восьмого. А разъехались они вчера в два. Сегодня в два, что вернее. Неприятное воспоминание о том, как «Сережа» удерживал дверцу белого «фольксвагена» «Ситимобил», пропуская Мишку в салон, Паша упрямо игнорирует. Но у памяти на этот счет свое собственное мнение. Она с не меньшей упертостью дублирует перед глазами, как сырой ночной ветерок раздувает хохолок волос на затылке. От сигареты, торопливо выкуренной на улице перед баром, во рту был вкус пепла. Не стоило на них смотреть. И на всю эту любовную идиллию – тоже. Но на лестничной площадке Тонька по-прежнему улыбается. От постоянных вояжей на Ибицу и в Манали кожа на скулах у него цвета умбры, со здоровым блеском, нежная, словно шелк. Туманов крепче прижимает к груди бумажные пакеты, инспектирующе заглядывает в студию Паше через плечо, тихо спрашивает: - Ты один? Поверить в то, что Миклавчич может тупо отмахать два квартала и не подцепить себе кого-нибудь, братья Колобки, похоже, не способны. Вариант с ебарем непосредственно из бара исключается по умолчанию: не был Тонька вчера так пьян, чтобы не заметить - уходил Паша в гордом одиночестве. Как Хэмфри Богарт из какой-нибудь «Касабланки». В повисшую над купеческими домиками Большой Никитской черно-белую ночь. Уходил с паршивым привкусом водки и пепла во рту. Нашел бы по дороге пустую консервную банку, пинал бы ее мрачно до самой студии. Но ночная Московия была пуста и чиста. Правда в том, что не в первый раз Паша уходил в ночь один. Первый раз – с таким выражением лица. Костенька, должно быть, злорадствует. Удовлетворен. Как блудливая девчонка-нимфетка под финал разухабистой порнушки с тремя черными властелинами. А Туманов, нежная душа, испытывающая нехилые фрустрации, если на улице мокнет бездомный щеночек, вот сейчас приехал со своими французскими багетами – что – утешать? По сценарию: «Ты не зацикливайся, Паша. Птички поют, цветочки цветут, и я ведь у тебя остался». А всё равно предполагает, что горбатого только могила исправит. Уютненькая сосновая колода размером двести десять на шестьдесят. «Ты один?» - Нет, - Паша фыркает. – У меня тут дивизия Будённого. С конями, тачанками и Анкой-пулеметчицей. - Мммм, - Тонька коротко облизывает нижнюю губу. – И с шашками наголо? – Тычется подбородком в пакет с виньеткой Буланжери. – Нет, я, конечно, не против принять участие в вашей исторической реконструкции, но только в пределах разумного, а не как в прошлый раз. Стебет. Стебет определенно. Во имя его королевского величества Глума хочется ему подыграть, и Паша подыгрывает, заинтересованно поднимает бровь: - В прошлый раз? Тонька удрученно вздыхает. На лице сложная смесь укора, смирения и снисхождения к братьям нашим меньшим: - Говорил же тебе, не мешай ирландский чай с русской водкой, ничего хорошего не выйдет. Ты опять всё забыл. Ошейники, наручники, плетки. С твоей тягой к извращениям я думал, что вообще не выебусь живым. - Тош, - Паша ржет, сопротивляться веселью он не умеет и чувствует себя котом, которого нежно почесали по пузику. Спрашивает уже без хохмы: - почему ты в театральный-то не пошел? Тебя бы без экзаменов взяли. Талант. Тонька перехватывает коричневый шуршащий пакет удобнее, сдувает упавшую на лоб прядь, поводит головой, и черные кудри пружинят, крупными кольцами вьются у него от природы. - Ты знаешь: я не поклонник постоянства. А здесь представь, сорок лет – одно и то же. Утренники, орущие дети, невыносимые мамаши, свихнуться можно. И потом, пока ты молод, нужно быть свободным. - Только молодость – не вечна. О том, что дальше, тоже нужно подумать. О некоторых вещах лучше не говорить вслух. Лучше размышлять о них втихую, наедине с самим собой, через классический набор сменяющих друг друга крайностей. Как там было – отрицание, злость, торг, депрессия, смирение? - Ты только Владимира Андреевича не включай. Не поминая имя господа всуе лишний раз, скажу, что мне его и при редких семейных сходках – по горло. Я ведь не сын, а сплошное отцовское разочарование. Собственного перспективного старт-апа не имею, трачу государственный бюджет. Твои налоги, кстати. – Тонька еще смеется, но взгляд становится жестким, в льдистой глубине зрачков появляется металлический блеск. Отношение с волевым государственным папенькой у него лет с пятнадцати катятся по наклонной, полны шекспировского трагизма и неоправданных родительских надежд. Но, по крайней мере, они – есть. Паша таким похвастать давно не может. Предан анафеме, подвернут остракизму, отлучен от семьи и выкинут на порог. Но что теперь переживать? - Мне денег на тебя не жаль. Из них четверых только Миша живет в полной гармонии с собственной семьей. Но упоминание о Мише тянет за собой мутный осадок вчерашнего вечера. Перед глазами материализуется широкоплечий, отформованный из первоклассной литой бронзы обладатель ястребиного профиля – доктор «Сережа». И для своих лет «Сережа» отлично сохранился. И явно, что у «Сережи» намерения вполне серьезные: увезти Мишу куда-нибудь в лояльную Голландию и растить там с ним тюльпаны до маразматической дряхлости. В полных согласии и любви. Блядство. На месте «Сережи» Паша и сам бы предпочел такой хэппи-энд. Нужно кое-что признать. Миша давно не мальчик, настроенный только на «поебаться». По-честному, он настроен только на «поебаться» не был никогда. Его не нужно ни кормить, ни содержать, ни продвигать. По-честному, Миша – лучший вариант для двуспальной кровати и совместной жизни. Спокоен, как слон. Верен, словно фанатик-монах. Полностью лишен таких увеселительных модулей, как «поебать мозг», «налево гульнуть». Благородный кенигсбергский король. Понятно, почему Тонька желает ему только счастья. Безграничного и безоблачного, словно вид с дубайского Бурдж-Халифа в погожий сентябрьский день. Миша такого счастья заслуживает. Туманов смеется, заглядывает Паше в глаза, поигрывает бровями. Спрашивает: - Я так и буду на улице стоять? Паша приглашающе распахивает дверь. Выяснять, с чего бы вдруг такая забота о ближнем в субботу утром, нет смысла. Но надоедливая мысль не дает покоя: это роль Миши – приезжать, варить кофе, листать артбуки, обсуждать последние снимки. Без него всё не так. Не хватает. Еще не до собачьей тоски, но уже не хватает. Паша закрывает за Тонькой дверь, нашаривает в заднем кармане джинсов плоскую пачку «шейпа», вслепую тянет сигаретку, всовывает ее в зубы, но закурить и не думает. Сигарета во рту - больше тощенькая, но успокаивающая соломинка. Обязательная пустышка внутреннему младенцу, чтобы затих и особенно громко не орал. Спрашивая у Тоньки, Паша ее даже не чувствует: - Как вчера доехал? Без приключений? А то плетки, ошейники, наручники, мало ли. - Да нормально вроде. Я и не помню, - по белым полосам отблеска от высоких окон на зеркальном полу Туманов идет к широкой барной стойке, заменяющей Миклавчичу кухню. Выкладывает привезенные сокровища, шурша бумагой пакетов. Распространяет по всей студии теплый, густой запах свежего хлеба. Французская булочная выше всех похвал. Пожалуй, достойна упоминания в катренах «Божественной комедии», где-нибудь в главах, посвященных благодатям рая. Тонька ориентируется в студии без подсказок, сразу берется за дело: звенит чашками, булькает водой в кулере, находит в стереосистеме то, что идеально подходит и сырому небу над темными кронами деревьев за стеклами, и общему настроению сожаления о былом – «Осень в Сиэтле», мелодию с торопливыми черными клавишами, одинаково звучащую и в лондонском кафе, и в Карнеги-Холл. Странный выбор для Туманова. Худший выбор для Паши. Эта композиция – одна из любимых Мишиных. Сразу напоминает о нем. Он ведь должен быть сейчас здесь, да? Несмотря на все достоинства Тоньки, сменщик из Туманова плохой. С ним нет той близости и тех пудов соли. И почему Паша не дорожил субботними утрами вместе до «Сережи»? Миша перестал приезжать по выходным – ну… две недели как. Что они там с добрым доктором Айболитом делают? Спят после ночного секса? Обняв друг друга, прижавшись, как влюбленные детки десяти –пятнадцати лет? Паша давит острое желание немедленно найти телефон и позвонить. Нужно закурить. - Между прочим, – Тонька шелестяще ссыпает жареные зерна из пакета в кофемолку, на Пашу не смотрит, - круто ты вчера. Мы боялись, выкинешь что-нибудь, как умеешь. Опять «мы»? Кто это «мы»? И почему Паша ни в какие эти «мы» не попадает? - А я умею? – он останавливается перед барной стойкой. На полированном дереве – его смутное отражение: размытый силуэт с нечеткими краями. Фигура без лица. Туманов пускает сквозь зубы короткий, подтверждающий смешок. Крупные завитки кудрей занавешивают ему лицо, когда Туманов наклоняется над кофемолкой. Очки кота Базилио целят соскользнуть. Тонька про них, похоже, совсем забыл. Да и надел непонятно для чего – погоду расквасило еще ночью. - О, да, ты умеешь, еще как. А он ведь тоже не мальчик для битья. Не представляю, чем бы всё закончилось, если. Вдохновляет «тоже». Не вдохновляет то, что «он ведь» - это со стопроцентной вероятностью о «Сереже». Паша морщится. Где-то в межреберье начинает неприятно покалывать. Кофе, бодрящего, всегда возвращавшего из любой головной боли в нормальный ритм жизни, уже не хочется. Миклавчич вытаскивает сигарету изо рта, вталкивает ее в пачку обратно, просовывает ладони в задние карманы джинсов, вкрадчиво спрашивает: - Ты зачем вообще приехал, Тоньк? Хочешь мне «Аленку» выдать за хорошее поведение в вашем детском саду? И вы с Алентовым совсем уебаны? Или всё же не так безнадежны? – Против воли голос переходит к каким-то звучным, рокочущим децибелам: - Вы чего ждали? Что я, как сопляк, сцену ревности с мордобоем закачу? Блять! Мы с Мишкой знаем друг друга много лет. И никогда не переставали дружить. И я всегда нормально относился к его ебарям. Тонька слушает с упрямо наклоненной головой. Крупные кольца черных кудрей закрывают скулы. Наконец, он поднимает глаза. В их норвежской льдистости – лютый холод: - А они были? Ты всегда считал, что только у тебя есть право его ебать. – На губах Туманова появляется кривоватая, ничего хорошего не предвещающая улыбка. Не улыбка. Улыбочка. Знакомая до боли. Не хватает только роскошной белой гривы, неблагородной бледности потомственного питерского потребителя веществ и дразнящей родинки слева под нижней губой. До бешенства доводит. - Ты не строй из себя Костика, а? Он один у нас такой – судия. Тебе не идет. Ленинградской помойки и матушки-алкоголички в детстве очень не хватает. - А в чем Костик не прав? – Тонька ставит кофемолку на стойку, подушечкой указательного пальца собирает осыпавшуюся с багета мучную пыль. – Сколько я вас знаю, ты постоянно херил все его отношения. Это про Мишу речь. Глупо думать, что они не говорили, не обсуждали между собой. Внеплановое собрание общества не анонимных алкоголиков. На повестке дня, крупно, красным маркером: «Как бороться с тем, что твой лучший друг – мудак?». - Тоня, - Паша ржет, хрипло, в нос, - ты сейчас пошутил так не смешно? Какие отношения? Замуж, блюдечко для колец? Тебе не кажется, что мы в другом меньшинстве? Туманов упрямо наклоняет голову. - И это оправдание? - Чему? - Всему. – Тонька смотрит в глаза, враждебно, мрачно. – Шаблону поведения «поебались, разбежались. Ничего личного. Только секс». Когда никакой разницы, кто там и как там ему внизу. Лишь бы сосал хорошо. Дождик усиливается. Шуршит по стеклам слышнее. По студии гуляет блюзовая грусть «Осени в Сиэтле». «Я проснусь, и всё будет иначе». «Будто бы не было всех этих лет». Паша сжимает переносицу. Терпеть все это в похмельное субботнее утро у него нет никакого желания: - Тонь, ты сейчас с кем разговариваешь? Точно со мной? Туда, куда нужно, приехал? Адрес не перепутал? Алентов на Шабаловке живет. И ебется только за конвертируемую валюту, заметь. Можешь цитировать его, сколько угодно, но об этом, пожалуйста, подумай. Туманов качает головой. - Я люблю тебя, Пашка, однако, ты – дерьмо. Обалденное такое, но факт обалденности факт дерьма не отменяет. – Туманов задумывается, берет паузу, рассматривая фотографии моделей – совершенных девиц в самых непристойных позах для «Максима» и «Men’s Health». – Просто дай Мише шанс. Отпусти его. Серебряников – хороший мужик. Может, лучший, который у него мог бы быть. Паша смеется, но невесело. Оно и понятно. - Блин, Тош, ты мне одну вещь скажи: почему никто, вообще никто из вас так сильно не переживает за меня, как вы за переживаете за Мишку и его мужиков? - Правду сказать? – Туманов поднимает взгляд. Не улыбается даже. Паша снова тянет сигаретку из пачки. Надо выпить кофе, попробовать божественный багет и закурить. - Ну, давай, чего там. Интересно даже. Туманов пожимает плечами. Действительно, правда: - Потому что тебе наша забота, Пашка, - на хуй не нужна.