Repete

«…выкинешь что-нибудь…» «…дай Мише шанс…». Они относятся так, как будто ему на самом деле нужен какой-то шанс. Гринкард в голубую Америку. Уехать из коммунистического ада в капиталистический рай, и там, не мучаясь ни стыдом, ни совестью, ни ностальгией, жить-поживать да добра наживать. А Паша – сорокалетняя неудовлетворенная тетка из миграционной службы: губы – курьей жопкой, прищур Клинта Иствуда, пухлая рука любовно поглаживает табельное оружие, и – такое скрипучее, надсадным скрежетом ржавых петель на заедающей двери: «Врешь, не пущу!» Однако. Однако, укладываясь под доктора в номере отеля (или где они там в первый раз вкусили радостей секса), Миша никакого разрешения не спрашивал. Он тогда звонил из отпуска каждый день. Утром, днем, вечером. С непроизнесенным ни разу, но ощутимым за каждым вздохом: «Безумно по тебе скучаю. Мне без «нас» очень плохо». Будто никакой «Сережа» и не лежал рядом. Но «Сережа»-то – лежал. Уже лежал. «…ты всегда херил его…». Неправда. Не всегда. После ухода Тоньки Паша наливает еще одну чашку кофе. Зубами тянет из пачки новый «шейп». На пути к угловому фонарю окна выводит оставленный на диване ноутбук из комы. «Винда», просыпаясь, пиликает. На боковой панели браузера – новостная лента, утренний срач в комментариях, дальшей Facebook, Twitter, Viber, почта от Лики, конверты от Чарли, вчерашние непрочитанные сообщения в WhatsApp. Среди них пропущенные предложения одноразового секса: Леша с Рождественки, Майк с презентации (что бы там ни говорил Туманов, а за хороший отсос можно простить даже жуткий инфантилизм и полное отсутствие мозгов). Дальше по ленте чатов – постоянный Алек, менеджер из Vision Group, Димон – кто это вообще? Паша тапает, не читая. Если он им нужен, напишут еще. На «нет» и суда нет. Лишний повод убедиться: Миша в глухом оффлайне. В статусах даже не робот андроида на планшете и не надкусанное яблоко приложения на айфоне. Сплошные «был надцать часов назад». Значит, всё выключил. Какой заботливый мальчик – блаженный субботний сон доктора Айболита зачем нарушать? В кончиках пальцев у Паши тоненькое, зудящее раздражение. Главное чувство вчерашнего вечера и сегодняшнего утра. А впереди – не самые вдохновляющие пикировки с Ликой, перспектива полноценного рабочего дня и потраченного на ненужных людей вечера. Никуда не ехать? Остаться один на один с собой? На такой самоотверженный подвиг Паша не способен. Несет чашку к угловому фонарю окна. Щелкает прихваченной с барной стойки зажигалкой, опаляет кончик тоненькой сигаретки голубым газовым огоньком. Смурный, моросящий дождик оседает зеркальной пленкой на черных дорожках парка. Небо над темными кронами дубов и лип – намокшая, грязная вата. На карнизе за стеклом лежит мертвая белая бабочка. На серебристых крыльях – черные точки. Капустница, наверное. Последняя гостья безвозвратно повернувшего на осень августа. Несмотря на то, что дождь на карниз не попадает - сеется с другой стороны, чувство у Паши такое, будто он вместе с этой бабочкой уже много лет в октябре. Докуривая сигарету, Миклавчич всматривается в контур ее уже рассыпающихся крыльев до рези в глазах. После переводит взгляд на парк. Внизу гуляет девчонка в болотно-зеленом дождевике. Ее лохматый, уже мокрый, как сволочь, пес, носится по лужайке, поднимая шлейфы брызг. Девчонка отпускает длинный красный поводок. Сдвигает капюшон с лица на лоб. Словно чувствуя взгляд Паши, поднимает голову. Миклавчич салютует ей чашкой кофе, скорее, не потому, что она ему нравится, просто кому-то всегда выпадает мокнуть под дождем. Кому-то всегда выпадает оставаться в одиночестве? Может, это свербящее раздражение от того, что Миша ничего не рассказал? Или тогда он не считал «Сережу» кем-то важным? А сейчас? Первое, паршивое: доктор оказывается совсем не таким уродом, как хотелось бы. У Миши бывали желания странного, вплоть до поросячьих глазок под лоснящейся лысиной или подростковых прыщей, но когда Паша выходит к забронированному столику, «Сережа» поражает неприятно. Красивый, с претензией на элитарную небрежность мужик, из той породы красивых, элитарных мужиков, которые воюют только за правильную сторону, ведут только правильный образ жизни, спасают заложников «Норд-Оста», ни при каких обстоятельствах не поднимают руку на женщин и детей. В молодости такие могут покорять полюса, переплывать океаны на плоту, забираться на Эвересты, но после определенного возраста за ними, как за каменной стеной. Жизнь быстро выбивает из них всякую дурь, если эта дурь вообще бывает. Принципы железные. Взгляды благородные. Недостатков никаких. «Нет, он не сноб». Не сноб, конечно. Блики со сцены скользят по ястребиному профилю. Рубаха на плечах натянута до треска. «Сережа» выкован из бронзы. От него волнами расходится ощущение несгибаемой воли, несокрушимой силы. И эта сила не просто в тренированном теле, скорее, в нем самом. «Сережа» вдумчиво слушает, как Костенька моноложит, а Тонька стебется, всем своим показывая, что ему важны Мишины друзья. Важны именно потому, что они – Мишины. «Сережа» сидит ногу на ногу, раскованно, по-хозяйски. Рука, с виду вальяжно, но на самом деле сторожаще на спинке дивана за плечами Миши. Не снимается, даже тогда, когда доктор наклоняется через половину столика к Алентову или разливает вискарь. «Сережа» жестко огораживает «их» пространство, их «мы». Оттесняет из этого «мы» всех остальных. Рука, разворот плеч, коленка – Миша взят в полукруг, прикрыт с четырех сторон, постоянно держится под диагностикой. «Сережа» недвусмысленно декларирует: «тут – моё». И в этот дот хрен прорвешься. Хрен туда протиснешься. Желтая табличка с молнией на сетке по периметру утробно гудящей подстанции: «Не влезай. Убьет!». Но нужно ли влезать? Сидя по другую сторону столика, Паша подключается к разговору, раскуривается, чокается с братьями и делает вид, что у него всё заебись, в то время, как на самом деле с чувством пронзительного горестного изумления смакует только одно: собственную потерю. Ощущение, что вот ты хотел эти, именно эти «All Stars», и прямо у тебя перед носом их купил кто-то другой. И ты смотришь ему вслед. С завистью. Без надежды. Так просто не должно быть. «…ты всегда херил его…». Правда. Всегда. Не проверял на испуг, не выяснял, кто дороже. Просто херил. Менеджеров из ночных клубов начинал высмеивать. Кандидатов в постоянные ебари сразу убирал. Звонил намеренно, когда точно знал, что там сейчас «ужин со свечами»: «Миха, блин, у меня тут такое дело, приезжай давай срочно…». Оправдывать себя было легко. Ну, какие-такие долгосрочные отношения у пидоров, что за божья срань? «Поебались – разбежались». Ничего личного. Только секс. Самоотверженная преданность льстила самолюбию. Миша без проблем вычеркивал из своей жизни тех, кто был Паше не по нраву, а такими в его ебарях были все. Но ведь не это главное. Миша спасал, когда небо хотело упасть. И падало. Миша был нянькой, мамкой, братом, когда колокольный звон бил в уши, сгущались сумерки, хотелось разом покончить со всем. Единственный человек, которому Паша мог доверять, как себе. Больше, чем себе. Миша не осуждал. Не отворачивался. Не говорил: «Извини, мне не до тебя». Миша бросал всё, приезжал и делал так, что становилось светлей. Тряс за плечи, бил по лицу, орал: «Мы справимся». «Мы», а не «ты один». Миша принимал Миклавчича таким, каким тот был: ценящим свою свободу эгоистом, иногда – мелочным, иногда по-глупому гордым, и ничего не требовал взамен. Бесконечный кредит тепла и верности. Может, просто пришла пора этот кредит закрыть? Отпустить? Дать ему тот самый призрачный шанс стать счастливым? «Сережа» не бросит. Выбрал. На всю оставшуюся жизнь. В лепешку разобьется, но счастливым – сделает. А какой блэкджек с дамами может предложить Паша? Только желание брать-брать-брать и ничего не возвращать? Только случайный пьяный секс, какой всегда у них и бывает? После стольких лет дружбы на трезвую голову спать друг с другом в миссионерской – плохой тон. Не прет, не заводит, в мысли не приходит. Паше. Мише? Как сказать. Это удивляет. Миша знает Миклавчича наизусть. В курсе всех слабостей. Всегда готов на эксперименты. И, как ни странно, всегда хочет. По щечке погладь, ладонь сожми, - и через минуту делай с ним все, что пожелаешь. Но только секса ему мало. Читается в глубине глаз. Бессмертная надежда, что пусть не сейчас, пусть когда-нибудь, через пять/десять/двадцать лет, после того, как Паша наебется-нагуляется, они будут вместе. О любом «вместе» Миклавчич думает с ужасом. «Сережа» - не такой. С упертостью доктора вторичная двушка на проспекте, Моцарт, Тамара Ивановна и старые друзья – временные категории. Нужно быть полным кретином, чтобы не понимать: полгода не пройдет, и Мишу, бережно обложив медицинской ватой, упакуют в чемодан, перевезут в барский особняк, введут в круг совершенно иных по качеству людей. Докторов-интеллектуалов с собственными клиниками в кармане. «Сережа» не сноб, нет, но он из параллельной вселенной, он просто из другого мира. Не пройдет и полгода, и Миша с его любовью к эстетским радостям при должной поддержке пышным цветом расцветет. И больше не будет «Туборга» и «Короны Экстра» по барам. И больше не будет «танцев-шманцев» по ночным клубам. Французская ривьера, палаццо Венеции, кальвадос, прекрасное вино. «Сережу» недооценивать не стоит. Он не мальчик. Волевой, решительный мужик. Такой всегда знает, что ему нужно. И идет к этому напролом. В стеклянном фонаре углового окна Паша допивает кофе из чашки залпом. Где-то под ребром, на уровне сердца непрерывно, надсадно ноет. Неужели Миша мог так быстро и так просто наплевать на всю их дружбу, на всё, что с ними было? Ради Айболита, которого знает от силы два месяца? Неужели «Сережа» настолько хорош? Или Миша устал надеяться на «вместе»? Паше нужно докуривать и ехать на встречу с Ликой. Не самое приятный способ зарабатывать деньги. Лика даже хвалит с издевкой. Будто не хвалит, а с удовольствием вгонят длинные иглы ему под ногти. Такая женщина.