Repete

Пальцы у него тонкие, узкие, с длинными фалангами. Изящные пальцы пианиста, развенчанного короля, графа Калиостро и вечного бродяги. Они будто созданы для массивных печаток, фамильных перстней с проклятыми камнями и обручальных колец. Но сам себе украшение, никакой бижутерии в повседневной жизни Алентов не носит. Серая толстовка «Gap» с громадным капюшоном, черные треники, не самые выпендрежные кроссовки, - Костик катается на метро. Приникает спиной к полустертой надписи «Не прислоняться». Устало прикрывает глаза. Если бы не рост, белая грива взлохмаченных волос и нарочито фотогеничные черты лица, он бы сошел за обыкновенного парня, выдвинувшегося субботним, слегка дождливым утром погонять на велике по дорожкам городского парка. Но студентки в вагоне между Октябрьской и Проспектом Мира начинают шептаться, пихать друг друга локтями, тайком кивать в его сторону подбородками и дружной украдкой снимать на телефон. Строгая девочка в белой блузе теряет нить разговора со своей карьерной лестницей, несколько раз машинально оборачивается, надолго останавливается удивленным взглядом, провожает глазами, когда он выходит на платформу, - Костик еще ниже опускает громадный капюшон. Не думать, как ему такому живется среди гаражей, «пятерочек», молдован и серой массы метро, не получается. Алентов инопланетный. При первой встрече он потрясает. Женщины всех возрастов и мастей, должно быть, сходят по нему с ума. Подолгу разглядывают профессиональные фотографии, где он в одном галстуке на голое тело, смотрит в камеру с легким божественным презрением в выразительно-светлых глазах. Красота у него неправильная, морочная, ледяная. Как она действует — не ясно, но действует на каждого. Ей нельзя владеть. Произведениями искусства принято зачаровано любоваться, а Костик — произведение декадентное, цепляющее некой порочной, сладострастно опьяняющей горечью потаенных фантазий. Но какова реальность? Он космически одинок. Ни одна нормальная девушка с ним не заговорит. У него — царапающее высокомерие «ты — дерьмо, детка» в глазах. У нее — воображаемый лишний вес, неоплаченные платежи по кредитам, растущий по экспоненте комплекс неполноценности, «такой красавец не для меня». Девяносто девять процентов обыкновенных людей по шаблону воспринимают его, как манекен, как безмозглую красивую куклу, в лучшем случае способную только кривляться перед профессиональными камерами, ебаться с менеджерами ради съемки и с горем пополам связывать пару слов. И все постоянно пялятся. Столбенеющими взглядами. Со смущенной виной в глазах. Словно он безрукий инвалид и так пристально рассматривать его — не вежливо, но тянет посмотреть еще и еще. - Ты в темноте брился? - Серебряников отщелкивает крышки с трех бутылок «Миллера», переставляет пиво к тарелкам. Смалывая кофейные зерна «Бош» визгливо жужжит. Телик на кухне транслирует «Вести» по России. Миша изображает (какой? - никакой) интерес к сбрызнутым оливковым маслом листьям салата, ведет вилкой в глубокой чашке археологические раскопки, пытаясь найти там золото инков, что ли, и до зудения в ладони хочется наподдать ему за это по ушам. - Не люблю себя по утрам. - Костик с таким понятием, как «стеснительность», абсолютно незнаком. Нагружает себе еще гренок, закручивает чайной ложечкой вихрь меда, вырезает вилкой в лазанье ёлку, облизывает зубчики, потрясенно стонет: - Блин, Мишель, с ним можно жить. По крайней мере, кулинарит он в сто раз лучше, чем моя бабка. - А бабка твоя была шеф-поваром сети элитарных ресторанов? - Чтобы меня сравнивали с кем-то ниже по статусу, я, заметь, не согласен. - Серебряников снимает с подставки «Боша» чашку нацеженного кофе, прислоняется к скругленной стенке гарнитура, смотрит на них, совершенно непохожих друг на друга мальчишек, с улыбкой, в то время как в гортани у него невыносимая нежность к обоим, почти горловой всхлип. Может, каждую минуту своего осознанного одиночества он до болезненной тоски просто хотел семью. С черной завистью детдомовского ребенка смотрел на обнявшиеся пары в коридорах клиники, сам честно пытался хоть что-то создать. И теперь боится потерять. Боится утратить эту щенячью радость от принадлежности другому человеку и одновременно обладания им, присутствия в жизни, прописки мыслях. В серых сумерках дождливого утра Миша долго лежит затылком на его голом плече. Рука затекает, начинает щекотно покалывать, наконец, немеет, но Серебряников и не думает ее вытаскивать, невесомо прижимается губами к мягким перышкам прядок на темени, не хочет разбудить. Не в сексе дело. Секса как раз не получается. Словно гнилая сердцевина во внешне аппетитном яблоке — черная мысль о том, что каждый раз, кончая, Миша делает это не с ним. - Бабушка у меня была редкая сука, пусть земля ей будет раскаленной сковородкой, - Алентов крестит чайной ложечкой мед, благословляя воображаемую могилу, замечает осуждающий взгляд Миши, оскаливается: - ну, вот, блин, что? Что я такого сказал? - Кость, - тот качает головой, перестает делать вид, что сейчас совершит подвиг и умнет целый лист салата, тоже накручивает себе на ложку меда, и воевать с ним бесполезно: еда может быть либо вкусной, либо полезной, третьего не дано. - Ой, я тебя умоляю, - чайная ложечка втыкается в янтарную массу гарпуном, Костик вместе со стулом разворачивается к Серебряникову, чтобы пояснить: - Нормально же ненавидеть то, что стоит ненавидеть? И почему я должен делать вид, что ненавистное мне любо? Мишель, конечно, святой. Он в каждом уроде пытается найти что-то хорошее. Только ничего хорошего в моей бабке не было. Нет, я ее, конечно, понимаю. Свалился на голову на хуй не сдавшийся сопляк. Корми его, одевай. Но всё же, всё же. Можно было ведь и не воспитывать во мне ощущение собственной уебищности. Я жил, как в музее, Серж. Руками ничего не трогать. Есть из собачьей миски. Спать на коврике. Унтерменш. Дитя пьяного угара, ненавистный дочкин выблядок. Она меня недоразвитым считала. Слюнявым имбецилом. Искренне верила, что алкоголичка на свет может произвести только дауна. У меня чувство вины было размером с космос. В тринадцать лет. За то, что вообще родился. Явился, так сказать, в этот ебаный мир. Ты можешь себе такое представить? Полгода у нее прожил. У бабки. А как маменька откинулась из наркологии и чуть отошла от первого запоя, значит, обратно к маменьке убежал. Верил, что она меня любит. Верил, что всё у нас как-нибудь еще наладится. Дурачок. - Все дети во что-то верят, - от щемящей горечи этого рассказа, замаскированной под самоуничижительный сарказм, Серебряников проглатывает кофе залпом. - Все люди, - Костик смеется, и не сказать, что не весело, - врожденный порок человечества — верить в хуиту. Что вот сейчас войдешь в казино и уделаешь его, как младенца. Что твоя трехногая лошадка придет к финишу первой. Или там поставишь копеечную свечку за здравие в Спасе-на-Крови и всё, блядь, неуязвим. - Он с аппетитом возвращается к оставленным без присмотра гренкам, кромсает вилкой вырезанную из лазаньи ёлку. Столько раз гладкими, отполированными до зеркального блеска бусинами на четках перебирал свои воспоминания, что давно ничего не чувствует, без предательской дрожи в голосе рубит сухие факты, но Серебряников понимает: это доверие не к нему, это доверие к Мише. Не сиди Миша здесь, рядом, ничего бы Алентов сейчас не сказал. С Миклавчичем Костик совершенно другой. Весь вечер в баре цепляет, задевает, у них постоянный фехтовальный сет. И если бы не бешеная пульсация крови в брюшной аорте, за ними было бы интересно наблюдать. За всей их любовью-ненавистью, а то, что они сильно любят друг друга и не менее сильно при этом ненавидят, становится ясно за пять минут. И то, что не спали вместе никогда - тоже. Тут Серебряников диагностирует с уверенностью. Слишком они одинаковые. Слишком много в них злости, слепой обиды. Замаскированной под презрительное высокомерие у Алентова и под насмешливый цинизм у Миклавчича. По сути, одной на двоих. Серебряников ставит пустую чашку на стол. - Верить во что-то не так уж и плохо, Костя. В себя, в других людей. - Ага, Бог не выдаст, свинья не съест, - Алентов согласно кивает с полным ртом, дегустирующе смакует: – Я сразу понял, что ты идеалист, Серж, и твой идеализм тебя когда-нибудь погубит, но стряпаешь ты – вай-вай, дарагой. – Он целует кончики пальцев, смеется: - Вот если бы не Мишель, я бы пошел за тебя замуж, честное слово. Но вы можете проявить человечность и приютить одинокое животное недель на пару. Обещаю мыть посуду. - С ним невозможно жить, - Миша с улыбкой качает головой. – Через пару недель здесь будет Хиросима. - Вот это я понимаю: настоящий друг. Вместо того, чтобы отрекламировать мою скромную персону и выставить ее в самом выгодном свете, он что творит вообще? - Костик ворует листья салата вилкой, накалывает все сразу, переносит их в свою тарелку. – Слейся, предатель. Я и не собирался. Просто позавидовал тебе сейчас, как последнее дерьмо. И мне чертовски стыдно. Чужому счастью завидовать нельзя. - Ты когда улетаешь? – Жилка тонко бьется на виске, пульсирует под кожей. Серебряников обнимает себя за плечи. Костик выщипывает ворох малиновых салфеток, разворачивает каждую, перескладывает треугольниками. - Через две недели. Остался бы в Москве, но должен пахать, пахать и еще раз пахать. - Может, - Серебряников обнимает себя за плечи крепче, - мы сегодня тоже соберемся? Посидим? Все вместе. Я поближе вас узнаю. Миша поднимает глаза. Во взгляде – непонимание. Открытый вопрос. Но вслух Миша ничего не спросит. У него самая блядская позиция. Ничего не спрашивать. Ничего не говорить. Зачем это Серебряникову? Павла Миклавчича он предпочел бы не то, что не узнавать ближе — вообще никогда не знать. Но ему хочется - убедиться? Оценить масштаб бедствия? Понять, как с этим бороться? - Пить каждый вечер? - Костик элегантно вскидывает бровь, салфетки выстраиваются в домик. В домик, который построил Джек. Но молчаливый обмен взглядами между Мишей и Серебряниковым глазастый Алентов замечает. Можно поспорить, что он не понимает, и – всё проспорить. - Да хоть каждый час. - Значит, решено, - Серебряников стискивает свои плечи до боли. Вчера в баре Паша раскручивает на столике зажигалку, серебристую плашку с зачерненной гравировкой. Слон раджи, изящная безделица, вертится среди салфеток и стаканов. В карих глазах дунайской цыганки танцует голубой свет лучей. Миша накрывает «слоника» ладонью. Выдрессированным движением пальца отзвякивает крышку. Через столик тянется, ловит кончик прикушенной зубами сигареты в свечку пламени, чтобы Миклавчич прикурил. Смотреть на это невозможно. Мише слишком нравится. Проявлять заботу. Делать для него хоть что-нибудь. Миша получает от этого удовольствие. Утром он долго лежит затылком на голом плече Серебряникова. Подростковые выяснения отношений здесь бесполезны. В сером свете от субботнего дождя Серебряников делает то, что делать не должен. Мелочное, гадкое, от чего появляется гадкий привкус гнилой яблочной сердцевины во рту. Пока Миша стоит под душем, вода шумит, приглушенно перебрасывается рекламными роликами и новостными блоками плазма, Серебряников откидывает одеяло. Босиком шлепает по полу. Воровато запускает руку в прохладный карман замшевого пиджака. Не нужно им никакого Миклавчича. Не нужно. Телефон сам просится в ладонь. На заставке теперь не случайный объект желания, выисканный на просторах интернета. Вот это, кареглазое, нагло улыбающееся, два дня небритое, настоящее. Палец давит на кнопку. Экран чернеет, оставляя только предложение «Выключите» и крестик «Отменить». Колебаний нет. Не для того Серебряников поднялся, чтобы что-то «отменять». Пацан. Пятнадцатилетний, приревновавший пацан. Осторожно отпускает потухший, замолчавший телефон обратно в карман. С толкающей под язык кровью.