Repete

Среди медийной тусовки у нее слишком много знакомых. И тех, кто ей нужен, и тех, от кого уже через минуту хочется отделаться матом в стиле языкастых баб из палаток овощного рынка где-нибудь у Динамо. Причем отделаться так, чтобы желание еще раз подойти исчезло навсегда. Включить сюда провинциальных дурочек, толпами дежурящих у входов, сторчавшихся принцесс, зазвездивших королев, которых устрицами не корми, дай только выебнуться прилюдно, и сразу становится понятно, почему Лика так редко бывает там, где сегодня - «все». Ей не нужно мотаться по столице, чтобы оставаться в курсе событий. Она и так знает. Кто, с кем, когда, в какой позе и сколько раз. «Владеющий информацией — владеет миром». В Москве Лика, некогда сама провинциальная, но никогда не дурочка, усваивает это простое правило первым. Помещает его, словно изречение из Библии или суру из Корана, в мысленную золотую рамку. Любовно полируя, стирает бархатной ветошкой наседающую пыль. Прежде, чем подойти, Паша медлит, разглядывает ее через каллиграфические росчерки иероглифов на стеклянной двери. В лапшичной пустовато. Для пролетариев — дороговато. Для владельцев — не рентабельно. Но посетителям — уютно. Нерезкий свет льется с потолка, псевдокитаянки передвигаются в бесшумном режиме, на фоне приглушенными щипками струн жуаней играет что-то терпимое. Лика любит это место. Сидит, прямая, жесткая, будто и сейчас все еще упражняется у балетного станка. Платье в угоду августу — без рукавов, но не сарафан. Никакого намека на наивно-аляповатые «васильки-ромашки». Предельно просто. Предельно сухо. Фирменный стиль, тщательно копируемый преданными левретками. Копируемый тогда, когда они изо всех сил пытаются казаться чем-то большим. «Чем-то». Не кем-то. Разницу им никогда не понять. Если смотреть со стороны, то Лике может быть и двадцать пять, и пятьдесят, возраст по ее внешности определить невозможно. Кожа матовая, безупречно гладкая. Макияж в нужном освещении самый выгодный. Салонам Лика не доверяет. Поэтому гримеры и стилисты нашли бы в ее лице того, на кого подрочить. Вокруг запястья — крупные, ограненные в неправильные ромбы малахиты. На фоне серого платья — единственная яркая деталь. Или ей просто захотелось? Но у Лики не бывает «просто». Она всегда себя подает. Как дорогой деликатес. Слабостей нет. По крайней мере, Паша не знает ни одной. Блядоватые, несамостоятельный мальчики разных возрастов, к которым материнская тяга у всех сильных женщин? Желание доказать любому мужчине, что в деле она ничуть не хуже и у нее тоже стальные яйца? Деньги, очень большие деньги? Нет, все это мелко. У ее джихада должны быть более грандиозные причины. Но дело свое она знает. Создать объект желания, сотворить из дерьма шоколадную конфетку, обязательно в золотом фантике, слепить из дешевки годный для тиражирования фетиш — Ликин хлеб. Белый да с икоркой. Использовать человека на все сто, выжать его досуха, чтобы «попка стала розовая и упругая», а глаза — пустые и мертвые, - это Лика умеет, как никто другой. Обучена, прокачана, опытна. «Нет голоса, но есть смазливое лицо куклы Барби и сиськи? Не плачь, Танечка, я найду тебе и платежеспособного папика, и идеально подходящий задуманному образу вокал». Лика знает, что большинство людей хотят глазами и ради почесывания своих грязненьких фантазий не против обмануться во всем другом. Кому нужна эта тульская Уитни Хьюстон с ногами «иксиком» и лицом мопса? Правильно. Никому. А вот голос ее пригодится. Не раз и не два. Со знанием дела, психологии и вкусов масс можно раскрутить любое дерьмо. Но Лика предпочитает беспроигрышные варианты. Ее задача — наколотить золотишка, врубиться в алмазную жилу. Найдутся зачатки таланта и задатки внешности — для начала есть такие люди, как Паша. В меру циничные. Хорошо понимающие, что если не Танечка, то Леночка, Оленька, Юленька, миллионы их. Конвейер. Не хуже, чем у Генри Форда. И это «мир заменяемых. Что может быть смешней твоего протеста?». И это сучий мир, моя маленькая девочка. Не хочешь делать то, что тебе приказывают, вали обратно в свой Мухосранск, закручивать огурцы в трехлитровые банки, плодить неудачников, потому что «мы все здесь — неудачники, жизнь насмерть ебет каждого, никто не выберется из нее живым». Китайские подвески у дверей мелодично звенят. Их звон аккомпанирует приходу единственной гостьи — патлатой девочки с татуировкой на голом предплечье, и она, как нажатая кнопка «плей» на пульте, запускает движение на экране: Паша делает шаг, Лика поднимает голову, переводит взгляд от раскрытого на деревянном столе лэптопа. Улыбается с видом прожженной бразильской сутенерши, которая сейчас смотрит на идущую к ней Хуану Кончиту, иррационально любимую одноногую проститутку без средств к существованию, но с бездной обаяния. Обаяния у Паши действительно бездна. Но сразу — виноватца. Сразу — статус-кво. «Побалуй еще раз у меня». - Если ты не хочешь читать мои письма, я не хочу тебе платить. Паша одаряет ее обольстительной улыбкой. Но Лика Миклавчича восхищает. Спроси, откуда у него только берется эта непреодолимая тяга к хрупким женщинам с железной хваткой, и он не сможет популярно объяснить. - Там было что-то интересное? Фотографии, мониторы и экраны делают человека больше. Они придают ему значимости. Не показывают, вымарывают из ракурса якорные предметы, с которыми можно сравнивать. В действительности Лика едва достает Паше до плеча. Она беззащитная. Воюющая с холодным осенним ветром ветка. Жаль, что это редко кто может рассмотреть. Но позволит ли она? Скорее, даст себе руку отсечь. Обе. - Там было то, что ты не прочитал. – Без авансов. С поджатыми губами. «Садись, Ваня, два». - Еще одна такая выходка, и есть будешь Доширак. Ей не нравится, когда кто-то тратит ее время. Не нравится, когда кто-то не ценит свое. Это расточительство. Неприемлемое. - Но там было то, что я сделал из твоего рязанского кислого Маринуся – сладкую вишенку, правда? – Паша наклоняется к ее щеке. Матовая кожа неуловимо пахнет терпкими духами. Подчеркнутая женственность только усиливает контраст. С тем, что по характеру Лика тверже иных мужчин. - Было. - Соглашается. Неохотно. - Уловить суть ты умеешь. Мне нужны еще две сессии. - Как только Паша садится, Лика разворачивает к нему лэптоп. - Посмотри. Мне нужно не нечто похожее. Мне нужно именно это. Для нее не существует мелочей. Хочешь нужного результата, контролируй. Второе правило, которому учит ее город на семи холмах. Город возможностей, где тоже есть шанс проснуться богатым и знаменитым. Что за это придется отдать – другой вопрос. Голый энтузиазм, рабочая заинтересованность, желание нарушить стереотипы умирают впервые слишком быстро. Рутина. Паша отключается на четвертом снимке. Перестает слушать. Даже для Лики нужен Миша. Обсудить с ним, какая она. Постебаться над ошалевшим от кремлевских звезд и законов джунглей Маринусем. Почокаться слегка запотевшими бутылками «Туборга» за великий и могучий шоу-биз. Не переживая. Объясняя: «я с другой стороны». «Я в рядах тех, кто дергает за ниточки, а не конвульсивно дергается на них». Миша не станет возражать. Но достаточно выражения его глаз. Достаточно, чтобы перестать пиздеть себе сказки о собственной непричастности. О собственной елейности и святоте. Заспорить с ним: да какая разница? Маринусь либо выживет, либо потухнет глупо и незаметно, как и всякая звездочка, у которой были ее пять минут славы. Сколько их, перемолотых на жерновах? Делать вечером - что? Заложив руки за поясницу, арестантом в тюремном дворике, мерить пространство шагами? Суббота, одиннадцать, в пустой, сдавливающей со всех сторон студии. Подснять Лешу с Рожественки, Майка с презентации, потрахаться, нажраться в хлам только для того, чтобы не признаваться своему отражению в зеркале: никому ты и задаром не нужен. «Король без королевства. Так одинок». Темнота и тишина всегда выползают из углов. И весь твой сияющий, вызывающий зависть, набивающий тебе цену образ жизни будет отныне обыкновенным бегством. Паническим съебом от этих темноты и тишины. От того, что Миша необходим, как кислород. Просто своим присутствием рядом. Счастьем, когда тебя понимают. Не судят. Не скорчивают рожу. Не втыкают финку равнодушия между ребер: «Ну, тебе плохо. И чо?». А искать замену? Все они одноразовые. Как зубные щетки и тюбики пасты в гостиницах. Все дешевые и вытертые, заляпанные жиром, захватанные пальцами, как в тех же гостиницах кресла в фойе. Плоские, продавленные, использованные. И как начинать всё заново, когда твое, родное, спасательным кругом уплывает к другому? Чтобы уже его держать на плаву. Ощущение вселенской несправедливости. Ощущение отцовского ремня за проступок, который не совершал. До тугого комка в горле. Кто этот «Сережа» вообще? Откуда он взялся, откуда свалился Паше на голову, прибрал «мое, мое же!» к рукам? Лика щелкает пальцами у лица. Китайская лапшичная, дизайн - «ресторан в Гонконге», очень натурально used, косматая девочка с татуировкой на предплечье воткнулась в развернутую на коленях книгу альбомного формата, за стеклами, мутно, муторно, - зеленый круг «Сбербанка», забрызганные грязью автомобили, размытая дождем улица, пакеты «Седьмого континента» у прохожих под черными зонтами. Почему в этом городе там мало ярких красок? Почти нет. Все осыпающееся, грязно-желтое, бетонно-серое. В центре, среди кирпичных пятиэтажек, за фасадом – дворы с разбитыми стеклами, дома-слепцы с бельмами заколоченных фанерой окон, здания-скопцы. Лика смотрит пристально. Спрашивает чужим, не насмешливым и уничижающим, а скорее, заботливым голосом: - Ты где? Вдруг. Как же он устал. Как же он хочет повестись на это тепло, и чтобы она погладила по щеке. Мягко. Нежно. Как же хочется перестать казаться «чем-то». И все из-за того, что жестокая, полностью ампутировавшая себе жалость женщина неожиданно сделала шаг. Рассказать ей? Потому, что теперь больше некому? Некому исповедоваться? Не перед кем каяться? Не с кем поговорить. - У всех свои проблемы. Не обращай внимание. Так что ты там хотела? - Паша возвращается взглядом к экрану лэптопа, но черт-с-два. Словно детский психолог сопливого Саню из шестого «А» Лика удерживает за подбородок, заставляет посмотреть в глаза. - Это было такое «отъебись»? «Пошла вон»? «Не лезь не в свое дело»? Сейчас же рассказал, что случилось. Начнешь врать, сразу пойму. - Ничего не случилось. - Предупредила. Рвет. Как дамбу. - Друг мой лучший бросил меня ради другого мужика. Хорошего такого мужика. И всё замечательно там у них. Не смотреть в глаза. Не смотреть. В собственном идиотизме, в том, что просрал свое золотце, признаваться – легко ли? Лика резким движением пальца смахивает с экрана телефона входящий звонок. Уточняет, в корень: - А ты бесишься? - Нет. – Пауза. – Да. – Оправдание. Не слишком-то и убедительное, двенадцать присяжных за него точно не отменят электрический стул: - Мы с детства дружили. Он всегда был со мной. Только мой. - Ну, милый, - Лика закрывает лэптоп мягким, глухим щелчком, - ценить всегда начинаешь только после того, как потеряешь. Столешнице, салфетнице, себе: - Может, я не хочу терять. Но и лишать его шанса на нормальную жизнь не хочу. Если она вообще может быть нормальной. Лика молчит. Обводит кончиком указательного пальца грани на малахитовых камнях браслета. Вдруг холодно, вымороженно говорит то, что Паша не ожидает, совсем не ожидает: - У меня никогда не будет детей. Паша не понимает, как реагировать на подобное заявление. И к чему оно было сказано. - Ну, у меня их в силу некоторых причин тоже не предвидится. Но если только в этом дело, я готов. Давай объединимся, и я решу твою проблему. - Нет. Ты не понял. – Сразу и не разберешь, что именно у нее в голосе. Какое-то сухое жжение. Бегущий с потрескиванием по бикфордову шнуру огонек. Обратный отсчет до взрыва. Неживым, электронным сопрано. – Для меня эта проблема нерешаема. Избавилась один раз, в восемнадцать. Навсегда. Пустышка. Не-женщина. Оболочка. Муж мой поэтому от меня ушел. - Он дебил тогда. – Адское чувство, когда кто-то перед тобой вырезает из себя часть, и отдает тебе, кровоточащую, горячую, еще пульсирующую сердцебиением в руки. «Держи». «Наслаждайся». И как его держать? Как им, блять, вообще можно наслаждаться. Почти мучительная необходимость накрыть ее ладонь своей, пожать пальцы, сказать: «Я здесь. Я понял. Не надо. Пожалуйста». И нельзя посмотреть глаза. Нельзя сказать, что никто ни в чем не виноват. Потому, что они сами во всем виноваты. - Нет. - Лика отрицательно качает головой. - Он просто сильно хотел то, что я не могла ему дать. Но если кто-то не может дать тебе то, что ты сильно хочешь, ты начинаешь искать это у других. Так что с его стороны все было честно. - Она налегает на столешницу голыми руками — строгое платье лишено рукавов: - Кусать локти начинаешь только, когда утратишь. Мы такие. И нас не переделаешь. Поэтому утрачивать и кусать локти будем всегда. Но не было ни одного дня, ни одной минуты, мальчик мой, когда бы я не жалела. О том, что потеряла. Всё вокруг меня – пустота. Не более, чем попытка уйти от сожаления, забыть о нем, засунуть глубоко-глубоко. Бесполезная попытка. Подумай об этом, когда решишь поиграть в благородство. Подумай, хватит ли тебе упоения от мысли, какой ты замечательный раздатчик шансов, чтобы не жалеть?