Repete

Если бы… Если бы точно знать, что будет тебе жизненно необходимо, а чего — достаточно. Если бы уметь Нострадамусом или слепой бабкой Вангой предвидеть результат и последствия каждого решения. Не пришлось бы тогда выбирать? Или люди всегда делают одни и те же ошибки? Ничему-то их жизнь не учит. Или у них все-таки есть способ не повторяться, как-то усваивать пройденный урок? И разве может быть что-то лучше: не петлять по лабиринту, натыкаясь на одни и те же тупики, наоборот, на каждом перекрестке сворачивать в правильную сторону, не думая, что в любую секунду на тебя готов обрушится совершающий аварийную посадку прямо на проспекты ночного города пассажирский самолет? Лязг металла, скрежет стоек обломившихся шасси, пятна напуганных лиц в иллюминаторах и в slow-mo красиво отваливающееся крыло? Несколько минут Паша просто сидит за рулем. Отстукивает пальцами по коленке тему из «Скайфолл». Смотрит на то, как капельки дождя стекают по лобовому стеклу, цепляют одна другую, сливаются и ручейком бегут вниз. Аллегория жизни? Родиться лишь для того, чтобы собраться в поток и стечь по лобовому стеклу. Что вообще может быть бессмысленнее, чем жить? Бессмысленно трахаться? Леша с Рождественки? Майк с презентации? Разницы между ними никакой. Всего лишь способ озвучить тишину. Нужно просто кого-то из них выбрать. Монетку подбросить? Подкрутить ее, звонко прихлопнуть ладонью? Посмотреть, что выпало? Аверс или реверс? Решка или орел? Пусть вопрос выбора решит судьба. Ведь иногда до зубовной боли хочется ни за что не отвечать. В правом кармане пиджака — зажигалка и тонкая пачка «шейпа» В левом — помятый чек. В портмоне — щетина разноцветных кредиток, свернутые пополам купюры. В бардачке — документы, даже целая пачка презервативов черного цвета - «поугарай, почувствуй себя негром». Нигде нет ни одного пятака. Паша смеется, фыркает в нос. Это поезд «Не судьба», детка. Страница 404 в ответ на набранный в адресной строке браузера порносайт. Значит, нет. Придется завалиться на диван в старых футболке и джинсах и, отгоняя прочь воспоминания о том, как Миша бывал рядом, пересматривать старые серии Хауса. Хоть один раз в жизни провести субботний вечер так же уныло, как проводят его тысячи других одиноких людей. Глуша в себе мысли «да никто к тебе не приедет, себе не лги», прикуривая следующую сигарету от предыдущей, упрямо расхахатываться над не смешными гэгами не любимых сериалов. «Kiss me, stupid», второй сезон. Повеситься? Подрочить, лежа тюленем в ванной, - сто лет этого не делал. Почему Паша никогда не думал об этом раньше? О том, чем заняться в субботу вечером, если Миши нет рядом. Почему прежде не возникало никаких проблем? И как они вообще дрочат? Тюлени. Ласты-то короткие. Но ведь должен же и у них быть какой-нибудь способ. Паша заводит мотор. «Summertime» начинается на Кутузовском. Микс на классическую джазовую мелодию, выбранный по умолчанию вместо звонка стандартной темы, заставляет перестроиться в другой ряд и на светофоре встать за красными габаритами серебристого «Ситроена». - Никак не можешь со мной расстаться, да? - Просто такая сильная любовь. - Тонька ржет, но подпевать играющей в нем внутренней мелодии бросает, сразу переходит к делу: - У тебя на вечер какие планы? «Только что хотел застрелиться от перспективы остаться наедине с Джоном Дьюаром и его сыновьями, и если ты сейчас предложишь мне руку, сердце, хотя бы просто компанию прошвырнуться по барам и напиться в говно, ты спасешь меня от смерти, Тоня». Но такое Туманов не должен услышать. Не от Паши. Глупо считать, что любая дружба не нуждается во лжи, что ей не нужно постоянно доказывать — ты не унылое дерьмо. - Планы? Сойти с ума, приобщиться к обществу любителей музыки Ивана Дорна, поиметь зажигательный секс с одним из его безмозглых фанатов, - пока горят красные соты на светофоре, Паша тянет сигаретку из пачки, опускает стекло на ширину ладони, вдыхает вместе с горчащим дымом первой тяги сырой воздух, полный августовского холодного дождя. Тонька зависает, пару секунд оценивать новость, и она, похоже, не кажется ему такой же стебной, как Паше. Голос из плашки вполне серьезен: - Мне тут Костик позвонил. Они собираются посидеть вечером в том же баре. Может, нахуй фанатов Ивана Дорна? Они? Улыбка каменеет, застывает, словно на гипсовом слепке или на посмертной золотой маске, снятой с лица почившего в бозе египетского фараона. Голос хрипнет, скрипит: - Ты не представляешь, как они отсасывают. До гланд. Костенька, сука, уже перешел во вражеский лагерь. На дорогу справедливости и добра. Удивляться нечему. Паша от него другого и не ждал. Но «они» равняется «Сережа». И «Сережа» теперь объединяет, диктует условия. Раньше всегда было «мы». «Мы собираемся». Теперь Туманов будто на чужую вечеринку Пашу приглашает. По остаточному принципу. «У старшненькой Леночки не будет пары, ты не хочешь присоединиться, чтобы девочка не сидела в одиночестве, жалко ее, дуру, до слез». В животе закручивается ураган. От никотина начинает тошнить. Тонька не видит выражения лица, спрашивает: - И ты ради гланд хочешь меня кинуть, я правильно сейчас понял? Габариты «Ситроена» впереди вспыхивают размазанно-красным, весь ряд приходит в движение, Паша выбрасывает окурок, давит ногой на газ. - Но ты же не отсосешь, дорогой, - выходит зло, по меньшей мере, таким тоном, который сразу расставляет точки над «i», давая понять, что продолжать разговор не следует. Тонька замолкает на целую минуту. Ангелы на черной стеле Поклонной горы смотрят на залитый смурным дождем проспект, на несущуюся мимо них бессмысленную жизнь. - Ты долбоеб, Пашка, - кажется, Тонька с той стороны канала связи ошарашенно качает головой. - Но если в принципе не способен думать ни о чем, кроме своего члена, то — окей, договорились. - Мама моя родная, это сейчас серьезно? Предложение века? Туманов, да я поверить своему счастью не могу. Сейчас даже щипану себя, не сплю ли? - Мудак. - Сердитый диагноз. - Был, есть, и останешься. - Вердикт. - Так ты приедешь или нет? Отказаться. На языке пульсирует с медным привкусом крови: отказаться. Придумать любую причину. Просто слить, безо всяких тупых, несуществующих причин. Сидеть, мрачно наливаться водкой до самого горлышка, пока доктор будет ебать Мишу глазами? Видеть и ощущать, как тому становится всё больше и больше наплевать? На Пашу. Что за долбаный героизм? Кому он нужен? И вчерашнего вечера было достаточно по самые «не балуйся». «Хватит ли тебе осознания?». Хватит. И дело здесь не в том, что нет никакого морального обоснования в перетягивании одеяла на себя. Дело в том, что Миша уходит. Уже ушел. Быть может, в тот самый момент, когда добрый доктор Айболит впервые на него посмотрел. «Сережа» решил всё за них троих. Быть может, решил в тот самый момент, когда упертый, настроенный серьезно, спустился по трапу, перекинул ремень сумки через плечо, зашагал к зданию Шереметьево с единственной потребностью: разбиться всмятку, но найти. Это не «Сережа» нашел свое счастье. Это Паша тогда всё проебал. Транспортный поток разделяется на Можайку и Рублевку, дождь усиливается, капли шрапнелью разбиваются о лобовое стекло, но дальше – за комплексами многоэтажек – небо светлеет, и в нем неожиданно образуется синий, ослепительно-яркий краешек, прореха в грязной вате вылинялых, прохудившихся облаков. Как обещание последнего солнечного поцелуя от сумрачного, ветрено-сырого августа. Августа, в котором ты так много потерял. - Когда начинается ваша пати? – Паша выжимает газ. Сразу за перекрестьем двух шоссе – девственно чистое пространство, реклама квартир в новой застройке на фанерных бигбордах, плещущий шелест шин. Стрела дороги. Миклавчич убирает руки с руля. - Ты приедешь? – Тонька удивленно смеется. Возможно, и чем черт не шутит, Туманов тоже чувствует себя скинутым с карусели, чужим на празднике жизни, лишним статистом в их объединившимся трио. Или для такого он слишком хорош? Просто радуется, что Паша не сливает старую дружбу. Но разве все они уже не на руинах? - Ты обещал мне отсосать, дорогой, забыл, что ли? Ради такого дела я куда захочешь приеду. Туманов шикает. - Безнадежный еблан. Даже обижаться на тебя не могу. Приезжай давай, весело же будет. Да уж. Обхохочешься. «Меня знобит от этого веселья». Но выдержать придется. И какого же хрена Паша трусит? Миша все еще остается его лучшим другом, а за лучших друзей в каких-то ебаных кодексах положено радоваться до усрачки. Только верится в такое с трудом. Что будет радостно. Паша мрачно смотрит, на то, как в небе над красными зданиями Кутузовского проспекта растет яркая, словно пролитая на промокашку облаков из баночки с гуашью, густая синева.