Repete

Нужно быть клиническим идиотом, чтобы выходить на ринг против того, кто отправит тебя в нокаут уже в первом раунде. Не напрягаясь. Серией сокрушительных ударов в голову и корпус. Поплевав на боксерские перчатки и ослепительно поулыбавшись рефери, репортерам, публике за канатами — всему миру, который покорно лежит у его ног. Нужно быть клиническим идиотом. Но что бы о нем ни думали обыкновенные люди из метро, Костик Алентов клиническим идиотизмом не отличается. Под песни и пляски рекламных блоков с экрана телика на кухне смакует светлое пиво с видимым удовольствием. Еще с полчаса, скаля сахарно-белые зубы, треплется о модельном бизнесе. Наконец, поднимается, что с его ростом похоже на процесс стремительного возведения пожарной каланчи. Вместо того, чтобы пожать руку, католическим священником Костик целует Мишу на прощание в лоб. В крошечной прихожей ледяными пальцами сильно стискивает запястье пошедшему провожать Серебряникову, тянет за дверь, в мутноватый желтый свет лестничной площадки. О характере здешнего лифта Алентов знает не понаслышке, но к решетке витых перил не поворачивает, цепко удерживает Сергея Дмитриевича за руку чуть пониже локтя, уводит к широкой кадке с перистым хлорофитумом, картонной коробке для рекламных листовок и трем рядам железных почтовых ящиков. Дверь на лестницу приоткрыта. Из приотворенной фрамуги зябко веет серой сыростью дождливого утра. Капли монотонно барабанят по стеклу, через равные интервалы звенькают по стальной пластинке. За стенами однообразно гудит проспект. Слышно, как внизу лает собака. Судя по частоте и звонкости — никак не больше шпица. Костик не отпускает руку. Так, вблизи, можно уловить едва приметно идущий от его кожи аромат «Дель мара»: что-то кедровое, кардамоновое, чужое. Миша густо пахнет тяжелым, осязаемым сандалом, у губ — молочной карамелью, так сильно, что рот сразу наполняется слюной. Алентов — холодный, ноябрьский, ощущение только что выпавшего первого снега, девственно-белого на фоне свинцового неба. У него и вкус, наверное, такой: замерзшая вода. Тающая белесая льдинка на языке. Под нижней губой слева черная родинка — мушка галантного века казненных Марий-Антуанетт. Глаза — светлые, того неясного оттенка, которому и названия нет: и не голубые, и не серые. Травленная перекисью грива отливает синтетическим блеском. Как волосы у дорогой, сделанной вручную куклы. Когда он молчит, всё живое, непосредственное, улетучивается, или кристаллизуется где-то глубоко внутри полями льда. Остается только эта неправильная музейная красота. Но Костик не молчит. Стискивает руку клещами пальцев: несмотря на видимую тонкость слабыми и хрупкими их никак не назовешь. Алентов смотрит в глаза. Предупреждает: - Не надо. - О четырнадцатилетней дружбе он знает тоже не понаслышке. - Закажите мегапиццу в «Додо», ужритесь нахрен, напейтесь вина до отключки, но вот только этого не надо, слышишь? - Я слышу, - Серебряников осторожно тянет руку из клещей. Собака внизу заливается, сейчас лопнет от натуги, наверное. - Я понимаю, ты в шоке от всей этой срани, - Костик не отпускает, ни локтя, ни взгляда. - Я сам от нее в шоке и не первый год, но, пожалуйста, не надо, Сереж. Мишка никогда еще не был таким нормальным, как с тобой. - Пусть он сам решит. - Ой, да блядь! - свободной рукой Алентов сильно сжимает себе переносицу, словно фраза Серебряникова вызывает у него взрыв непереносимой головной боли, рычит сквозь сцепленные зубы: - Что он может решить? Сто раз проговорено и на сто первый все равно как сопливая восьмиклассница, никаких мозгов нет. Серебрянников чувствует, как начинает пульсировать жилка на виске. По-вчерашнему. Хочет вырваться из-под кожи. - Я так понял, они с самого детства дружат? - Они — не дружат, - Алентов шипит, зло дергает за руку к себе, как будто недоумевает, что очевидное можно не понимать, и нужно теперь объяснять. - Пашка не способен «дружить». Только использовать. Он — беда, которая случилась с Мишкой в шестнадцать лет. Ебанная беда. Всю жизнь ему исковеркал. Ты думаешь, Мишка бы сейчас своих детей в школу не возил по утрам, если бы не Миклавчич? - Тогда мне стоит сказать Миклавчичу спасибо, да? - Серебряников спокойно вытаскивает руку из цепких пальцев. Жилка на виске пульсирует так сильно, что ее упругое биение злым ритмом отдается под затылком. Костик шумно втягивает сырой воздух носом, встряхивает гривой с выражением: «Гребаные пидоры». От холодного сквозняка из фрамуги прозрачные крылья носа у него розовеют, впуская в льдистую красоту белой мраморной статуи капельку крови, чуть-чуть теплого, живого. - Ну, как хочешь. Мое дело — десятое. - Статуя пасующе поднимает руки, хотя, никакого смирения в ней нет, только злое, остервенелое осуждение. - Ты его позовешь? «Если ты такой упрямый долбоеб...» - Тохе на телефон брякну. - Тогда до вечера? Серебряников закрывает за собой дверь. Поворачивает ключ в замке. Клинический идиотизм? Как отрабатывать приемы профессионального бокса на скелетах в чужих шкафах, Сергей Дмитриевич не имеет ни малейшего понятия? Что делать, когда Йорики, бряцая берцовыми и грохоча пустыми черепами, начинают вываливаться без всякого порядка, сразу штабелями, - тем более. Но что с ними вообще можно делать? Сортировать, полировать, сдавать элементами декора в чешскую Костницу? Криминалистом тщательно изучать на предмет насильственных переломов и следов от огнестрела? Или героически делать вид, что они не лежат алебастровой пирамидой голов с картины Верещагина прямо в гостиной, на ковре? Строго по Кастанеде Серебряников — воин, но как вообще можно воевать с монолитной колонной Траяна, на которой искусными фигурками барельефа высечена многолетняя история совсем не дружеских «потрахушек»? Он не представляет. Все равно, что попытаться свалить ее, незыблемую, многотонную, со всей дури толкнув плечом. Галочка за самонадеянность, за бессмертную веру в собственные силы. Только разве колонна не останется стоять, даже если ты расшибешь об нее лоб? Малодушное понимание: в этой конкретной ситуации отыграть невозмутимый покерфейс у него не получится. Ладони стремительно леденеют, в животе всё опускается, внутренности превращаются в воду: Миша выходит из спальни с телефоном в руках. Тычется обоими пальцами в экран. В сером свете на миг поднимает голову, замечает тяжелый взгляд, растеряно улыбается, поясняя: - Представляешь, вчера такой неадекватный был, что, видимо, выключил случайно. Не помню даже как. - Смеется, рассеянно потирая бровь. - Старость не радость. Серебряников пересекает ковер с черепами в два шага, блядская паника, не иначе, гонит вперед, параноидальный страх добавляет скорости сердцебиению, заставляет положить ладонь под лопаткой (ответно деревенеет широчайшая мышца спины), выловить черную длинную плашку из цепляющихся за нее пальцев (только экран приветствия успел включиться), втолкнуть ее куда-то между рамкой с фотографией семьи и подставкой для книг на верхней полке стеллажа. Миша отслеживает движение руки провожающим взглядом, полуоборачивается, чтобы вернуть телефон себе обратно: - Я только Тоше позвоню, скажу, что хотим собраться. Чуть-чуть оправдывается? Чувствует, что виноват за вчерашнее? Не Тоше он будет звонить. Это раньше Серебряников мог верить, что Миша постоянно чатится в мессенджерах с семьей или по работе. Было еще железное правило чужие сообщения, демаскирующе всплывающие в пузырях поверх экрана заставки, не читать. Уважение. Доверие. Если сочтет нужным, то что-то забавное прочитает вслух сам. Но эти простыни переписки и постоянные бульканья ответов, теперь Серебряников понимает, были ни про работу и ни про семью. Лицо светлело. В глазах появлялся озорной блеск. Слабое гало того, что вчера в баре полыхало во всю силу. Как салют на День Победы. Не Тоше он будет звонить. - Костя наберет, - Серебряников поворачивает его голову обратно, от телефона к себе, удерживает, обводит большим пальцем линию острой брови: - Ты в порядке? - В смысле? - Удивляется. Вглядывается в глаза. Чувствует легкую виноватцу? Не похоже. Ресницы у него длиннющие. Красота другая, не такая, как у Алентова, не холодная, не мраморная. Тепло. Желание. Потрясающая легкость. Словно все тело сразу гелием накачивают. - Ничего не болит? - С линии брови пальцы ласкающе скользят к скуле, ни к кому еще Серебряников так не любил прикасаться, даже спустя два месяца каждое прикосновение не утрачивает своей новизны, заряжает темное электричество в кровь. Кожу покалывает. Мышцы живота сжимаются. Даже после душа Миша пахнет сандалом и карамелью так сильно, что мгновенно начинает кружиться голова. - Нет. Похмелье для меня вообще редкость, - не хвастает, чувствует натяжение, напряжение, намерение наверстать не случившееся ни ночью, ни ранним утром, то, как становится горячее ладонь у него под лопаткой, внутренне захлопывается весь, Серебрянников словно слышит далекое клацанье резко запирающихся створок, но внешне Миша и вида не подает. Это онемение, защитный паралич где-то очень глубоко. Уловить можно только по едва приметным мелочам. По тому, каким жестким деревом становится широчайшая мышца спины. Не расслабляется. Но Миша всегда с готовностью приоткрывает губы навстречу поцелую. Охотно подставляется. Ни разу «нет». И теперь ответно прижимает нижнюю губу, пускает язык в рот, начинает расстегивать Серебряникову джинсы. Механически. С ровным дыханием. Никакой страсти, никакого «сейчас, блядь, иначе сдохну» в этом нет. Его и на треть так не кроет, как Серебряникова. В посасывании языка, в торопливых движениях ладони — подстегивание, чтобы партнер поскорее кончил, секс с нелюбимыми для него достаточно прост. - Не-не, подожди, - Серебряников обрывает, несмотря на то, что на этот внезапный «стоп» собственное тело отвечает бешеным протестом, всё, что этому поганому телу позарез нужно — соединиться с ним, слиться, врасти в него, стать его второй кожей, запеленать в поцелуи и объятия, никуда не отпускать. Тело не хочет играть ни в какие игры. Оно любит Мишу, тянется к нему, словно цветок к солнцу, в солнечную благодать. Не отвадишь. Серебряникову нужно, чтобы Миша сам захотел остаться, но после таких поцелуев тело — дрянь, а дело — швах: - Не так. Ты нужен мне весь. От их обоюдной слюны губы у него блестят. Миша смотрит. Этот его короткий спокойный, оценивающий взгляд Серебряникову знаком. Раньше казалось, что взгляд дразнящий, подначивающий на ролевые игры. На самом деле, трезвый, расчетливый. Не иначе, как прикидывает — можно ли обойтись малой кровью: отдрочить, отсосать, не раздеваясь. Так проще. Но не сейчас. - Ладно, - Миша согласно кивает, берется за край футболки, стягивает ее через голову, улыбается со смущенной виноватцей, как хитро пытающийся отнекаться ребенок, - блин, я же отрублюсь потом. - А я поработаю, - Серебряников берет его лицо в ладони, жадно целует в губы. Не понять, с кем по-настоящему Миша это делает. Сосредоточенно закрывает глаза. Не засыпает — после. Включает сериал. Переходит в режим ожидания вечера? Серебряников признает свое поражение уже тем, что остаток дня напрасно надеется: Миша оторвется от революционеров Белфаста начала прошлого столетия, скажет единственное, как кислород, необходимое: «Давай никуда не поедем». То, что прозвучит божественной музыкой: «К черту Миклавчича. Я хочу быть только с тобой». На плазме – графическая эстетика видеоряда, за окнами моросит бесконечный дождь, Киллиан Мерфи раскрывает всю мощь своего актерского дарования, Ирландия нарочито ирландская, социализм узнаваемо социалистический, Миша смотрит молча, подперев щеку ладонью. Серебряников может безрезультатно ждать до самого окончания времен. Заняться подготовкой к симпозиуму не получается. Вдоволь набродившись по квартире с авторскими пейзажами, выпив десятую чашку кофе, добив на заставленном балконе очередную сигарету и окончательно приспособив под импровизированную пепельницу фарфоровое блюдце, Серебряников вдруг жестко осознает две неожиданные для себя вещи. Первое: снова завел роман с никотином. После многолетнего перерыва опять начал курить. Причем, как дорвавшийся до бесплатной водки алкоголик, сразу – запойно. Блюдце щетинится частоколом смятых окурков, с желтыми кругами на внутренней поверхности фильтров, Серебряников начинает машинально их считать, насчитывает пятнадцать – день, похоже, удался. Второе открытие заставляет его прислониться лбом к ледяному балконному стеклу. Кажется, что от бесконечного движения транспортного потока там, внизу, оно легонько и упруго вибрирует, совсем неприметно дрожит. Тонкой прозрачной стеной отделяет Серебряникова от туманной сырости болотного неба, густой, текущей над улицами и проспектами пелены. Дождь усиливается. Лупит по стене. Монотонной, болезненной дробью отдается в висках. Город тонет. Прошивается нисходящим басом ритмичного плеска. Опущенные рукава темных туч цепляются за шпили и колокольни церквей. Тянутся к паутине проводов тонкими, ватными пальцами. Транспортный поток движется со включенными фарами – размытыми желтыми светляками в унылой серости. Серебряников закрывает глаза. Слушает синхронный перевод сериала, прохладный джаз городского дождя. Миша не Алентов. Костик тоже защищается. Тем, что постоянно выставляет себя напоказ. Не перед объективами профессиональных зеркалок. Здесь, утром, на кухне. У почтовых ящиков на площадке. Сразу обнажается до самого нутра. До того, что в нем настоящее. Презрение к самому себе. Даже к тому, что на самом деле он ни в чем не виноват. Миша закрывается иначе. Полностью уходит в себя. Бабочка в плотном хитиновом коконе. Наглухо захлопнутая дверь. Честность к самому себе и другим людям в особенности тоже бывает различной. Блядская политика ни о чем не спрашивать, принимать всё, как должное? Едва ли не философская концепция, буддистский принцип «ничего-не-деланья» в желании достичь потоков нирваны? Черта-с-два. Миша непробиваемо спокоен, полностью уравновешен, настроен, как точные швейцарские часы. Практичный, педантичный, аккуратно-серьезный мальчик. Запас прочности у него большой. Хватит надолго. На четырнадцать лет постоянной выемки органов ради спасения чужой и по сути единственной спасаемой им жизни уже хватило. Миша не краснеет, не бледнеет, не строит воздушных замков, когда на ветреной террасе отеля Серебряников садится рядом: рыбак рыбака видит издалека. Разговор завязывается сразу. Семечко, упавшее в благодатную почву. Пляжные знакомства здесь не в счет. Полчаса Серебряников наблюдает за тем, как Миша терпеливо выдерживает штурм взявших его в прицел курортниц. Для них он более, чем симпатичен. Для переставшего дышать Серебряникова более, чем красив. Встречается взглядом, сигналит смешное «sos». Миша не прячется в раковину, когда в темном зале фестивального кинотеатра с ретроспективой авторских фильмов, губы пока еще не настойчиво касаются мочки его уха. Отвечает на заданный смущенным шепотом вопрос «Я не слишком тороплю события?» абсолютно не взволнованным, даже шутливым: «Нет, не слишком». Раздевается в оранжевом сумраке номера: стаскивает футболку, расстегивает джинсы, расшнуровывает кеды. Ложится. Никакого волнения. Словно католический ритуал выполняет: поход на мессу по воскресеньям. Не особо желанное мероприятие, но долг – моральный. Миша – взрослый мальчик. Отлично понимающий, что за всякое хорошее к тебе отношение дарителю нужно непременно заплатить. Только тогда Серебряников этой философии себе даже вообразить не может. Не представляет, что его самого сшибает с ног обыкновенная, вежливая благодарность, гейский пунктик: «Динамо-машину – не включать». Он клинический самонадеянный идиот. Думает сначала: всё у них еще будет, они привыкнут друг к другу, притрутся, найдут свои «ролевые игры». Потом – что Миша вообще по характеру такой. Балконное стекло вибрирует. Проспект под ногами рокочет, сигналит, гудит. Ирландская грустная песня тянется по квартире. В унисон с блюзом последнего летнего дождя. Серебряников вжимается в балконное стекло горячим лбом сильней. Вытаскивает из опустевшей пачки шестнадцатую. Вдыхает дерущий горло сухой дым. Нужно всего один раз увидеть рядом с кареглазым, беспринципным, сверкающим ослепительными улыбками, чтобы сполна понять: настоящий Миша по характеру совсем другой. Бушующая под километровой ледяной коркой стихия. Пробей лед, горячим гейзером собьет с ног. Но у Миклавчича карт-бланш. Раскаленный газ свивается вокруг его руки, начинает светиться, устраивает для него красивый, архитектурный водопад. Третья истина намного хуже двух осознанных первых. С ревностью Серебряников встречается впервые в жизни. У нее горький пепельный вкус. Вздувающиеся вены на руках. Гулкая пустота в голове. И страшное, несправедливое желание изолировать, увезти на край света, совершить преступный киднэппинг, лишь бы не. Не отдать? Бросить все нахрен, собрать вещи и уехать. С четким пониманием: никто его держать не станет. С не менее четким пониманием: никуда он не уедет. Не сумеет. Мучительной, нежной любовью накрывает даже соседского персидского кота. Он любит эту аккуратную двушку. Любит больше, чем все дома, квартиры, гостиницы, отели, где когда-либо жил. До последнего носка в корзине с грязным бельем. До последнего штриха на сюрреалистических пейзажах сильно дружного с наркотой и сильно недружного с головой современного художника. Любит, потому что здесь точка отсчета, нулевой километр, гринвичский меридиан – тяжелая Мишина голова на плече, спокойное сонное дыхание, почти невыносимая радость обладать. Но чем он обладает? Их двухнедельный рай потерян. Не вернуть.