Repete

То ли это Сережа отсчитал целый лес деревянных, то ли вчера ночью он решил свои связи благородно не афишировать, или это Костенька, наконец, сподобился и сделал менеджеру давно обещанный «глубокий, со льдом», но факт остается фактом: стол у них сегодня в vip-зоне. И можно не ютиться клошарами на стульях. И можно безнаказанно глазеть на местных знаменитостей вблизи, а после сколько угодно чувствовать свою причастность к миру недоступных небожителей. Как правило, не тот Монблан, к которому следует, сломя голову, устремляться. Последний «репортаж» для Чарли в особняке русского коллекционера средневековых православных икон окончательно убеждает Пашу, что некоторые московские небожители с реставрированными дворцами на Пречистинке, несмотря на лезущую из всех щелей «духовность», недалеко уходят по «чиста конкретному базару» от обыкновенной, но в отличие от них «не пришедшей к успеху» гопоты. Это страна, которая не перестанет тебя удивлять. Это страна, которая не позволит тебе «умереть от печали». Отыскать себя среди «богатых и знаменитых» Паша никогда не против. Частично заражен вирусом идиотизма. В отличие от Лики ему иногда нравится вариться в подобной среде. Если повезет, можно завести те самые «полезные связи». Если не повезет, скучно в любом случае не будет. Но когда на отправленное сообщение «где вы? Не вижу», Тонька начинает бомбардировать ответными «поднимайся», «наверх», «теплее», «еще теплее», «горячо», десны у Паши болезненно сводит. Вот оно как. Раньше всех устраивал и эконом-класс. Теперь нажраться, уржаться и склонить к разврату ударных работников культуры и торговли — маловато будет? И кто там пиздел, что Сережа не сноб? Сноб, отборного сорта и высшей пробы. Для него сидеть на расстоянии вытянутой руки от пейзан и пролетариев — унизительный проеб. «И если вы предпочитаете всего-то барный стул и бюджетное пойло, то вы, извините, любезный мой, - говно». Уже на ступеньках лестницы Паша машинально тянется к карману пиджака, туда, где скрывается успокоительная пачка «шейпа». Еще снизу оценивает взглядом продуманную до последней запонки элитарную простоту. Сегодня ночью Сережа выше всех похвал. Но когда он, бронзовый памятник Идеальному Мужику, у Которого Нет Недостатков, бывает не выше всех похвал? Центр стола. Хозяин. Ласково зашучивает стебущую всех в радиусе полукилометра Костеньку, злую девочку из старшей группы детского садика, наклоняется к Тоньке, ястребиным взором обводит зал. Паша вдруг понимает: главная причина, по которой у Сережи сегодня vip-зона, - не желание декларировать статус. На диване можно сесть так, чтобы последней вшивой шавке стало ясно — этот симпатичный парень рядом полностью принадлежит ему. Любовно растрахан собственным членом. Будет выебан сразу, как только они покинут здешний гламурный бал. Возраст, возраст. Сереже что-то за сороковник. Сереже уже хочется показать, что любовник на десять лет моложе его самого. Еще не для доказательства, что встает, предположим, тут у Айболита без проблем, но вот похвастать — обязательно. Просто осетриной не корми. Но. От удивления, граничащего со ступором, Паша промахивается сигаретой мимо рта. Миша?.. Это действительно — Миша? Неловким с непривычки жестом сдвигает обратно к глазам сползшие к переносице несурозно-громадные очки ботаника, возвращает их на место средним пальцем, показывая небожителям, пекинесам и шлюховатым компаньонам и тех, и других неосознанный (на самом деле, осознанный, еще как осознанный) классический фак. Зебра на футболке — угарная. Замшевый пиджачок небрежительно расстегнут. И все это не менее, чем издевающееся над местными Луи Виттонами хулиганство. Миша в гробу видал всю московскую богему. В гробу — простом сосновом ящике — все здешнюю vip-зону. Он, скорее всего, и в кедах на босу ногу. Рядом с исключительно дорогим, прямо лоснящимся от ценников Сережей смотрится, как мальчишка-сорванец, явившийся на званный ужин в шлепках и гавайке: «Бразерс, у вас тут есть ништяки, как посмотрю». Миша протестующе-охуительный. Но первая радость от этого внешнего противостояния улетучивается мгновенно. Паша все время забывает (не хочет вспоминать), что эти двое теперь живут вместе. Сговорились? Решили после званного ужина закатить ролевые игры? По сценарию «Мужик из лимузина снимает студентика из антикафе, и они — раз, еще раз, еще много-много раз»? Да и Сережу этот протест против местного comme il faut абсолютно не смущает. Коленка доктора упирается Мише в бедро. Рука снова стерегуще покоится за плечами. Стоит только сигнализации сработать, и эта сильная, загорелая рука соскользнет, прижмет к себе. Сережа окружает Мишу всем своим литым телом. Внимателен. Чуток. Как наседка, под крылом у которой сонный птенец. И птенец — не возражает? Как он с этим мирится? Что его постоянно держат под наблюдением. Как он вообще это выносит? Что Сережа не просто внутри его зоны комфорта, а ограничивает ее собой. Хотя, да. Миша, должно быть, от всего этого кайфует. В плане обнимашенек, целовашенек, прилипашенек он — ходячий, стоячий, лежачий пиздец. По юности оторвать было невозможно. Когда Паша выходил из комы и постепенно лишал его возможности нянчиться, на пару недель стал совсем кромешен. Ходил следом, как заболевшая собака, со всеми своими кошмарными: «Можно тебя поцеловать?». Трахался с таким исступлением, словно у него рак и всё, завтра — гранит и оградка. В двадцать лет Паша его ненавидел. И ладно, последних их взрослых «поебушечек» не помнит совершенно. Последние всегда случались по лютой пьяни, после неисчислимых литров выпитого спиртного, отшлифованных еще фармакологией Геши, в тех ситуациях, когда Паше годилось любое «тело», просто это «тело» всегда оказывалось рядом — везло домой. Но. По-честному. Миша - ебливый. Не шлюховатый, как здесь некоторые, Паша должен признать, что может, в глубине души сам он и однолюб, но далеко не одноеб, и верность — это не про Павла Миклавчича. Однако, по сексу Миша — мартовский кот, если немного приспустить, забывает про еду и сон, аж вес теряет. «Прет» ли его под доктором? Хотя бы так же? До полного выключения головы. До того, что пальцы начинают трястись, словно у заметившего водку алкоголика. С первого раза. Это тогда Пашу сшибло с ног. В буквальном смысле слова. То, как еще девственник Миша вцепился ему в запястье ногтями, прижался скулой к скуле. Несмотря на то, что через полутемный коридор тетя Оля о чем-то смеялась с Дмитрием Владимировичем на кухне — Паша отчетливо слышал их голоса, а еще — глухой, дробный стук ножа по доске. Мише же тогда просто голову снесло. Он дрожал весь. Горячий, пахнущий вечной своей карамелью, лизался, как Каштанка. Наплевать, что никакого опыта. Наплевать на то, что родители через стенку. Паша чуть Богу душу не отдал от страха, когда он совершенно блядски застонал. И прекращать озвучку порнушки не собирался — Миклавчичу пришлось рот ему зажимать. Наверное, этот ужас, что тетя Оля может услышать и зайти в каждую минуту, но больше потрясение и нежный возраст Пашу тогда «кончили». Им было… почти по семнадцать? Меньше нынешнего возраста Сережи на двоих. Однако, Сережа спит с Мишей от силы два месяца. А Паша знает всю взрослую жизнь. И почему никогда раньше не замечал, какой Миша… красивый? С его тонкими острыми бровями, изгибом шеи — античной длиннотой. С его острыми скулами, северными глазами, даже с забавным хохолком волос. Не замечал. А теперь? Болезненно ноет в животе. Все равно, как увидеть того, кого знаешь много-много лет, чужими влюбленными глазами. Со стороны. Вдруг. Все равно, как в первый раз его вообще увидеть. Не пройтись взглядом по касательной. Всего целиком. Это что, гадкий утенок вырос в прекрасного лебедя? Но этот лебедь никогда не был гадким утенком. Просто Паша не замечал. Не видел. Каким всегда помнил его? Худеньким мальчиком с предпоследней парты в зимнем классе языковой школы? Из под-синего свитера острыми скучными треугольниками маменькиного паиньки торчал отглаженный снежно-белый воротничок. Бледные пальцы намертво вцепились в стеклянный столбик шариковой ручки. Костяшки. Скулы. Осторожный взгляд — сбоку — серых внимательных глаз. Или длинным, тонким, почти семнадцатилетним подростком? В новеньком жестком костюме, сшитом на заказ специально для выпускного бала. Выдернутая из-под ремня брюк сорочка, до самого нижнего края забрызганная черным — на самом деле, красным. Сидя на траве стадиона за школой, уперев локти в колени, Миша задумчиво смотрел на ползущий из-за кирпичной коробки тира предрассветный туман. Отпиздили их тогда душевно. Пашу за то, что выстебал «королеву класса» принародно. Мишу за то, что вписался за Миклавчича, хотя его никто об этом не просил. Кровь влажной, подсыхающей корочкой темнела у ноздрей. Лежавший на сырой от тумана траве Паша потянулся, большим пальцем стер. Навсегда «их» жест. Раньше объединявший. Возвращавший к исходной точке. К тому, как Миша тогда на него посмотрел. «Я всегда, всегда буду за тебя. Всегда на твоей стороне, ты понял, что бы ни случилось». А теперь? В биении блуждающих лучей, в монотонном гуле бара, Миша словно чувствует взгляд. Виском. Затылком. Поворачивается. За одну дужку снимает несуразные очки. Рассеянно кладет на стол. Сережа реагирует синхронно. Настроен, откалиброван, регистрирует, кажется, каждый тик сердца, каждый малейший вдох. Диагностирует состояние единственного своего пациента постоянно. Паша с лестницы наталкивается на его взгляд. Не взгляд, а артиллерийский залп. Или это освещение обманывает? Но нет. Сережа вглядывается. Окидывает с головы до ног. Губы сжимаются. Через две минуты, когда Миклавчич подойдет, Сережа будет пиздеть красивую сказку, что рад его видеть. Но Паша — последний придурок, если поверит. Идеальный Мужик, у Которого Нет Недостатков, видеть его совсем не рад.