Repete

Миклавчич его злит, раздражает, бесит. Но Сережа тянется через стол, жмет руку. Ладонь у него твердая, сухая и горячая. Не ладонь, а вылитая в заготовку будущей скульптуры греческого атлета, застывающая бронза. Рукопожатие крепче некуда. А ястребиный взгляд, не оставляя ничего без внимания, сканит Пашу. И в глубине глаз у доктора то, что не замаскирует никакое деланное равнодушие, никакое талантливо изображаемое безразличие. Мрачное, молчаливое, враждебное. Как у того парня из блока новостей, которые Паша краем глаза смотрел, одеваясь. Рассказывая предысторию, камера последовательно перескакивает от ребят в камуфле к разрушенной прямым попаданием артиллерийского снаряда хате. Неходячая бабушка с колтуном седых волос вынесена на травку, в лекарственные ромашки. Чумазые детки стоят около нее кружком зареванных сироток. Спецкор бойко докладывает про ад, творящийся прямо сейчас в этой конкретной области карты. Наконец, все драматически фокусируется на главном герое репортажа, коротко стриженном парне лет двадцати, и герой смотрит в объектив с немой ненавистью и к паразитирующим на чужом горе журналистам, и к тем, кто лишил его дома, и ко всему миру вообще. Но у Сережи в глазах нет такой глобальности. В них, скорее, острая направленность. Паша не припоминает, чтобы она была там вчера. Вчера Сережа светился уверенностью своего человека в малознакомой компании. Ему было любопытно и весело. Он авансировал их всех своим расположением и готовностью искренне полюбить. Теперь Сережа отпускает руку Миклачича с блядской отеческой улыбочкой, но от улыбочки этой несет ветром и, пожалуй, что ледяным. - Хоть раз не опоздать на три часа — невыполнимая задача, да? - это Костик. Мгновенно перебежавший по минным полям в чужие окопы Костик. Цедит слова сквозь зубы, с привычной, царапающей ленцой. Сидит, вальяжно обнимая спинку кожаного дивана руками, - распятый и красующийся на своем прилюдном распятии беловолосый Христос. Константно злоебуч, нужно признать. Константно совершенен, это нужно признать тоже. Но он не меняется. То, каким был Алентов до минуты, когда наметанный взгляд рекрутера выхватил его лицо из рыгающей толпы фанатов питерских говно-рокеров, Паша представляет без труда. Только рост пониже, лохмы — иссиня-черные и злой страх голодного, зашуганного зверька - в зрачках. - Кость, не начинайте, а. - Миша. Привычно урезонивает. Неодобрительно качает головой. Словно рядом нет никакого Сережи, и они, как всегда, тусят в субботу вчетвером. Старые добрые времена. Но во рту уже вязнет оскоминой: никогда эти старые добрые времена уже не повторятся. Место рядом с Мишей, свято принадлежавшее Миклавчичу, занято. Сережа оттесняет «свою разъебанную Машеньку» к подлокотнику, чтобы никто больше ее не лапнул, даже случайно. А Миша разводит в разные углы с непроизнесенным «break» по привычке: - Дышать спокойно не можете, пока не вынесете друг другу мозг. Прямо, как муж и жена. - Может, нам, правда, пожениться? Ты согласен, любимый? - Паша перегибается, лезет через стол, с деланным отвращением влажно чмокает распятого Христа в макушку, получает ребром ладони в плечо, да еще больно. Он старается не смотреть ни на сторожащую руку за плечами Миши, ни на зафиксированную у его бедра докторскую коленку. Упрямо отгоняет темную, возбуждающую картинку о том, как эти двое трахались перед выездом: ботаник грязно, голо, в коленно-локтевой. И чтобы так катастрофически вставало на Мишу — когда такое было вообще? - Какого? Эй! - Тонька. Кудрявый, ангельский, притворно возмущенный изменой. В сиреневых лучах, текущих с близкой сцены, индийский загар на его лице кажется почти черным, кожа покрыта испариной, глаза блестят пьяно. Пить здесь уже начали. И если судить по этикеткам — положенный Сережу по статусу двенадцатилетний вискарь. Выбор у Паши небольшой: присоседиться к доктору или плюхнуться на угол, в гордое одиночество. Как там было: не сиди на углу, замуж не выйдешь? В любом случае, лучше, чем рядом с Сережей. Но Туманов уже елозит задницей по коньячной коже дивана, освобождает место рядом с собой, хотя, места — достаточно. Можно усадить целый конный полк. Паша прикидывает, что при желании и после перебора с горячительным никто не запретит ему расстегнуть ворот рубахи, вытянуть ноги, устроиться головой на коленях у Тоньки, лечь и полежать. Алкогольное отупение такому вполне способствует. И Туманов — тоже. - Ты мне самый крышесносный отсос в моей жизни обещал. Я не понял, где? - Миклавчич плюхается рядом с ним, прикусывает сигаретку за белый столбик фильтра, сползает по спинке, позволяет панибратски обнять себя за плечо. Тонька пахнет чем-то вкусным, алкогольно-тягучим, теплым и возбуждающим. Притягивает, ерошит волосы, зарываясь в них пальцами и больно дергая. Родной. Понимающий, что они оба чужие на этой снобской вечеринке. Вот Костеньке она идет. А Туманов влажно тыкается губами в скулу. Упирается носом в висок. - Нет, нормально вы так договариваетесь. - Миша. Обескураженно. Откидывается на спинку дивана лопатками, в руку Сереже, тоже сползает вниз, цепляет со стола очки, вертит за дужку, не сводя взгляда, пасует Костику: - Ты слышал? Я не понял — о каком отсосе речь. - Заметь, втихаря. - Алентов с ленивым презрением снимается со своего воображаемого креста, вытягивает из недопитого коктейля кислотно-зеленую соломинку. Миша кладет очки обратно, отпихивает их к своему стакану, не нужны, к черту: - А я о чем? Только посмотри на них. Гребаные пидоры. Никакого стыда. Повернуться к сомлевшему Тоньке, заглянуть призывно в глаза, спросить с придыханием: - Съебемся от этих гомофобов, дарлинг? Куда-нибудь, где можно одним… ммм… полежать? - Что, так приперло уже? – Туманов ржет, но подстраивается, ласково проводит кончиками пальцев по поцелованной скуле, не выдерживает, сникает в плечо, не в силах просмеяться. - Безвыходняк, - Паша цокает языком. Сквозь гул танцпола, музыку и плеск разговоров слышит, как очки сердито звенькают о стакан: - Кость, это мне кажется, или он тебе уже изменяет? Пять минут назад замуж звал. Алентов пожимает плечами. Резюмирует прохладно-сожалеюще, но смиренно: - Сволота. Миша смеется: - Паш, ну, пожалуйста, перестань, я спокойно смотреть на это не могу. И рассядьтесь, блин, правда. Нас из-за вас выгонят сейчас отсюда. - За особо циничную порнографию. – Тонька пропихивает ладонь между диваном и спиной, обнимает за бок, устраивается по-братски, щекой на плече, пьян капитально. Но от него в общей вымораживающей атмосфере становится по-детски тепло. - Что естественно, то не без оргазма. – Паша убирает ему за ухо свалившуюся на лоб кудряшку. - Это у Павлика кредо. – Костик. Поясняя. Сереже. Нужно его сразу успокоить и не отвечать. Но не отвечать Костеньке? И Паша поправляет: - Не кредо, детка. Девиз. - Я впечатлен. – Сережа сначала наблюдает молча, но стоит вниманию перейти на него, он, словно робот, сразу включает улыбку, кивает на батарею бутылок, на правах воспитателя в детском садике, утверждая силу, гасит затянувшийся пинг-понг взаимных подъебок, - что будешь пить? Задумчив. Насторожен. Опасен. Молчалив. Но окружает воспитанной любезностью. Не принять ее нельзя. - А что есть, то и буду. - Водку. С лаймом. Любит. – Миша. Ловит ладонь Сережи рукой. Перебирает, трет, переплетает пальцы. Начинает рассказывать, хотя, никто от него этого не требует, но будто шлюз в нем открыли: – С десятого класса. Не помнит, наверное, почему. Мы тогда первый раз в Питер ездили. На open space, это так теперь называется. На «Ленинград», они гремели тогда. Удар. Такой неожиданный, что Паша не успевает сгруппироваться. То, что им всем предстоит вечер изысканных пыток, он не сомневается еще в такси. Не ожидает, что пытки начнутся сразу же и будут далеко не изысканными. Какого черта? - Я помню, Миш. - Отсечь. Остановить. Зачем? Зачем эти подробности их личного, ни с кем не разделенного прошлого доктору Сереже? Медведь не иначе как сошел с ума. Решил полностью освободиться, выкинуть, выговорить, чтобы больше не принадлежало только им двоим, чтобы было «всего лишь забавным воспоминанием»? Но если хочет, то – пожалуйста. Предупредить. Рассказать свой собственный, безболезненный вариант: – Мы заблудились, да? Ни на какой «Ленинград» не попали. Оторвались в первом клубе по дороге. Я ужрался – мама не горюй. С левыми какими-то панками. До утра Ихтиандра вызывал. Ты сидел еще со мной. Как матушка. В «скорую» хотел звонить. - Не хотел. Но когда ты вырубился, я чуть с ума не сошел от страха. – И дальше – Сереже, больно разделяя именно с доктором то, что некогда их с Пашей связывало: - Представляешь, одни, в незнакомом городе, на съемной квартире, и он – не дышит. Белый весь, как мел. И под глазами – черное такое. Расползается по лицу. - Спасибо, что живой. – Костик. Скучающе грызет пластиковую соломинку. Мише: – Ты не рассказывал никогда. Блядь. Паша поспорить на что угодно может: никогда никому Миша об этом не рассказывал. Он же заплакал тогда. От радости, что Миклавчич пришел в себя. Может, первый и последний раз в жизни. Ведь boys don`t cry. Тут, похоже, стартовал вечер гребаных откровений. Двухчасовая программа Ленни Брюса, после которой он будет просто обязан вскрыться и лежать на фоне черно-белой комнаты отеля, в луже выплеснувшихся из его вен чернил. Но зачем себе врать? Тайное всегда становится явным. Конечно, они говорили. Костик. Миша. О Паше. И не один раз. Вечная тема для пьяной ночи в квартире на Шаболовке. Среди модельных тряпок и абсолютной, давящей тишины. Насколько откровенно – другой вопрос. - А водка с лаймом причем? – Сережа. С неподдельным интересом. Прекратить. Устало. - Это было первое, что я попросил. Когда в себя пришел. Что-то вроде: хочу, просто пиздец. Не знаю, где он их тогда нашел. И водку, и лайм. Но нашел. – И точку, чтобы больше не возвращаться: - Дураки были. Есть, что вспомнить. Гордиться, правда, нечем. От горячего дыхания Тоньки на плече промокает рукав рубашки. Кожу почти жжет. И хочется поймать взгляд Миши: «Это нужно было, да? Это тебе сейчас нужно было? Попрощаться?». Но тот не смотрит. С трогательной нежностью перебирает пальцы доктора, следит за кривляющимся клоуном на сцене внизу. Еще раз пересек замерзшую реку прошлого. Отпустил. «До свиданья, дети, до свиданья». Теперь у него будут другие воспоминания. Первой встречи с Сережей. Первого их траха. О купленных – вместе – кружках, поездках на море, разговорах о будущем. Все те воспоминания, где Паши – уже – нет. Доктор зачарован. Превратился в ладонь. Кажется, перестал дышать. Полностью отдался рассеянной нежности. Исключил из своей реальности и vip-зону, и на потеху «обществу» сбежавшую от прокатной шлюшеньки собачку, и травести на сцене. Оставил только ласкающие пальцы. До зависти – влюблен. Так, как Паша влюбиться не сможет. Чтобы не ради секса. Ради Миши самого. - А я вот так, чтобы до отключки, ну, - никогда, - Тонька выпрямляется, нарушает паузу, составляет стаканы, откручивает крышку с бутылки, начинает разливать вискарь. – Не умирать же мне, не попробовав. Так что, может, исправим, а?