Repete

Вздрогнули, выдохнули, поехали. Взяв на вооружение ребяческую улыбку капитана Гагарина, следует обсудить знакомых, незнакомых, политику, культуру, сложные операции и то, что «истина лежит на стороне смерти». Под бульканье разливаемого вискаря, обстебать vip-зону, хозяев, шлюшенек, пикинесов, знакомых удачников и незнакомых неудачников, из кожи вон лезущих, чтобы казаться высокомерной элиткой, но, как правило, дотягивающих только до самовлюбленного, никому особенно и не нужного дерьма. Не оставить без внимания шоу на сцене, внезапное, но доставляющее представление с мордобоем за столом напротив, отжать руки каждому из подходящих, заказать себе всё-таки водки и непременно с долькой сочно-зеленого лайма. Повторить всё сначала. С привкусом кислого сожаления во рту. С мальчишеского злого стеба Костеньки Сережа изящно переводит разговор на более нейтральные темы. Плохо: он хороший рассказчик. Еще хуже: хороший слушатель. Совсем погано: не набивает себе цену. С ним легко. Братья тянутся к нему, как выводок котят к мамаше-кошке. Мамаша-кошка мягко придавливает их лапой, если они начинают слишком озоровать. Вместе с ровным ритмом музыки в голове бьется: Паша здесь лишний. Нужно покидать чужую вечеринку. Нужно уйти. Спуститься вниз. Подснять себе очередного Лешу с Рождественки, может, выебать его здесь же, где-нибудь в подсобных помещениях, тем более, что безысходного, револьвером заряженного возбуждения более, чем достаточно. От тошнотворной слабости — до волны жара всякий раз, когда доктор заботливо наклоняется к Мише. В каждом жесте читается: если бы Сережа не был таким интеллигентным, уже давно бы трахал в привате. А медведь давно бы упирался в стены того же привата ладонями. Самая мякотка — не дать ему кончить и за ручку привести назад. Феерические глубины неадеквата демонстрируются, словно он под кислотой. Интересно, Сережа уже в курсе? Или до таких удовольствий они еще не дошли? Не дошли, похоже. Всё еще ебутся нежно и влюбленно, как подростки. Миша тоже развернут на доктора. Отвечает на все постоянно задаваемые глазами вопросы: «Тебе нормально? Ты в порядке» светящейся от счастья улыбкой. Слишком долго был просто «телом»? И теперь в восторге от того, что его кто-то любит? От того, что кому-то на его состояние не наплевать. Но Сережа не наплюет. В отличие от некоторых. Паше плохо. Завистливо. Погано. Объективно, он не может на них смотреть. Ему хочется разрушить, раскромсать, стереть в порошок эту броню погруженности друг в друга, которой они окружены. Дергает, дергает, дергает в животе. Колюще. Словно Пашу оперируют без наркоза. И даже без местной анестезии. Полосуют скальпелями. Зашивают гнилой ниткой. Забывают внутри ножницы. Распарывают вновь. Губы жжет. Словно воском их полили. Губы вздрагивают. Обиженным. Неунимаемым. Желанием схватить Мишу за запястье, дернуть к себе, забрать, увести, сделать хоть что-нибудь, а не отшучиваться от нападок Костика, сдувать кудряшки со лба Тоньки и хлопать водку с лаймом, одну за другой. Ничего он не сделает. Хотя бы понимает, что нет. Поэтому нужно подняться с дивана, поблагодарить «Спасибо этому дому, пойдем к другому», спуститься по лестнице вниз. Мишу он не вернет. Нужно уйти. Мысль бьется в Паше дрянным мотивом из синтезаторного хита американских восьмидесятых. Нужно просто покинуть праздник, на котором он не главная звезда. И что, классно ощущать себя на обочине? Не в центре внимания? Кем-то ненужным? Да просто заебись. Уйти. Найти себе кого-нибудь. Паша представляет, как всегда действующим способом прижмется губами к выступающему сзади на шее позвонку. Заберется пальцами под ремень на джинсах. Медленно погладит твердеющий под прикосновениями живот. Прошепчет на ухо «непристойное предложение». В девяти случаях из десяти оборачиваются, чтобы въебать. И тем упоительнее видеть, как поднимаются брови, взгляд стекленеет, за мгновение пересыхает рот. Не пользоваться «природными данными», налетом самоуверенности, ласкающей хрипотцой? Тем, что из любого Васеньки можно сделать партнера/тело/какой никакой отсос? Паша не альтруист. Не асексуал. И не монах с обетом целомудрия. Больше всего он любит тот момент, когда глаза застилаются белой дымкой, дыхание учащается, движения становятся рваными, и «тело» под ним начинает кончать. Любит беззащитность, покорное обнажение, степень крайнего доверия. Это разрешение воспользоваться физической оболочкой, проникнуть, трахнуть, довести до конца. Исчерпывающее, опустошающее наслаждение. Судорожные выдохи губами в губы. Тактильное, осязаемое оголенными нервами ладоней, упругое сердцебиение в гортани и под прижатой рукой. В близости нет ничего сверхординарного. Она может быть и отвратительной. Она может быть и банальной. Трехминутным трахом у кухонного стола. Секрет в реакции. В чужом удивлении. В том, как обычность простого физиологического акта становится ритуальным торжеством. Взаимным поклонением друг другу. И Тонька не прав. Да не думает Паша только о своем члене. По крайней мере, не всегда. Довести другого до наивысшей точки, услышать благодарный всхлип, подарить «незабываемый стоп-кадр, лучший снимок всей его жизни» нравится Паше намного больше, чем получить удовольствие самому. Но не сейчас. Нужно найти кого-нибудь. Хоть кого-нибудь. Подтолкнуть под локоть, настойчиво надавить на плечи, чтобы поскорее расстегнул, обхватил губами, взял до основания в рот. Задать ритм. Провести по волосам рассеянной рукой, чувствуя, как они щекочут ладонь, рассыпаются под пальцами шелковой волной. Ему сейчас очень нужно кого-нибудь выебать, потому что выебать того, кого действительно хочется, - нельзя. Паша переводит взгляд на зал внизу, сканирует, высматривает подходящую кандидатуру. В сиреневых, рассекающих душный воздух лучах с потолка падает блестящий снег из золотого конфетти. Толпа под vip-зоной блуждает валами. Взгляд цепляется за одинокого парнишку в баре. Ни пары, ни шумной компании рядом. Первый раз пришел сделать свой трагический каминг-аут? Темные волосы там, где затылок переходит в шею, знакомо вьются. Совсем «как». И совсем «как» этот парнишка не скажет Паше «нет». «Как» смеется над остроткой своего доктора. Но замечает взгляд. Чуть-чуть хмурится. Тонкая черточка на переносице. Вздрогнувший уголок губ. Но тут же поворот к Сереже. «Мне все равно». «То, что было, то прошло». Паша еще сильнее утопает в спинке дивана лопатками. Не поднимается. Остается сидеть. Тонька получил лицензию и разливает по новому кругу. Тыкается макушкой в подбородок, заезжает ладонью в живот. Спорит с Костиком. Спорит с подхватывающим его заразительное, пьяное веселье Сережей. Уболтать и рассмешить может даже гранитный памятник жертвам холокоста, дай только повод. Тонька – энерджайзер с пролонгированным сроком действия. Это так сложилось, что с ним всегда весело? Или Туманов просто радуется: они по-прежнему все вместе и не важно, что теперь не квартетом. Пять – тоже хорошее число. И задача Тоньки – всем без исключения отплеснуть в стакан собственного счастья. Горящего коктейля Молотова, на вкус Паши. Зажигательной смеси, взболтанной с апельсиновым соком в металлическом шейкере и с размаха кинутой прямо ему в лобовое стекло. Костик сворачивает себе очередную сигаретку. Хотя, правильнее было бы сказать, что Костик ебет себя очередной сигареткой. Под заинтересованными взглядами замолчавших зрителей похабно ведет по вытащенной бумаге кончиком языка, вправо-влево-вправо, словно член полирует у своего нового папика, после третьего вискаря реквизирует у Паши «элефанта», отщелкивает крышку, прикуривает от ярко-голубой газовой свечи. Долго держит дым во рту. Выпускает его густой белой рыбкой. Начал курить - первый сигнал: деточка надралась. Порог у него высокий. Не иначе, маменькины гены. Но пьяный вдрызг Алентов всегда начинает курить. Много. Нон-стопом. Пришпаривая одну сигарету от окурка другой. Пьяный в говно Алентов всегда мрачнеет. В смехе появляются звенящие нотки. Пить что-нибудь крепче Кока-Колы Костику вообще нельзя. Во-первых, он потом остановиться не может. Во-вторых, после третьего стакана беленькой у него открывается чакра полной ебанутости. А Миша настолько далеко вместе со своим доктором, что даже не замечает. Сережа все-таки не выдерживает: рука соскальзывает со спинки и обнимает за плечо. Еще один тактильный фетишист. Терпеть не может. Доктор прижимается твердыми губами к виску. И Миша от удовольствия краснеет. По скулам – тоненькой кисточкой, нежно-алым, в несколько легких штрихов. Что б его. Чтоб! Уйти. Скорее. Кем бы ни был тот парнишка в баре, трахать Паша будет Мишу. Недоступное. Чужое. Сережино. - Серебряников? – возглас взрывается за спиной, перекрывает и плеск разговоров, и рокот музыки. – Сергей Дмитриевич! А я смотрю, ты или не ты? Русская, неистребимая фамильярность, от которой ни спрятаться, ни убежать: в баре-бунгало на Сейшелах, в ночном клубе Парижа, в пафосном ресторане золотой Москвы пиздануть через весь зал радостное, захлебывающееся узнаванием собрата по стране, детству и гражданству в паспорте: «Ёпта, Колюня! Сколько лет, сколько зим!». Они все смотрят на то, как огибая стол, еще один Айболит с богатой практикой среди сердечников рвется пожать руку, – льняная шевелюра, уже подзамявшаяся рубаха, косая сажень в плечах. И Серебряников смеется, стискивает ему лапищу своей литой бронзой с радостью: хватит ему уже мальчишек на десять лет моложе, пора и честь знать, пора поговорить с равными на равных, мягко поддеть, вспомнить старые грехи: - Так изменился? - Нисколько. – Незнакомец отражает улыбку, пасует ее назад, оценивающе окидывает взглядом собрание за столиком, задерживается на курящем Алентове (на Алентова пялятся все с тех пор, как он вылил на себя ведро перекиси), скользит по остальным, кланяется, словно князь-батюшка новгородскому вечу: - Наше вам. – Уже тянет за руку: - Сереж, на пять минут. Мы тут сели рядом. Все свои. – Искренне извиняясь за то, что уебывает в Переславль и дружину уводит, - вечу, с рукой, приложенной к сердцу: - Ребят, простите, вместе работали, сто лет не виделись, уведу. Врачи с собственными клиниками. Другой мир. С иными идеалами и ценностями. И Сережа не может все это так просто слить, ради кого, в самом деле? Поднимается, предупреждает льняную шевелюру: - На пять минут. Не больше. – И как само собой разумеющееся, Мише, только Мише: - Идем, ты должен с ними познакомиться. Внутри у Паши будто лавина сходит. Большая снежная река. Сметая всё на своем пути. «Ты»? «Должен?»! Сережа заберет. Окончательно. Это вопрос времени. Но уводить Мишу он начинает прямо сейчас. К тем, с кем тот «должен познакомиться». Паша каждой клеткой тела чувствует, как в нем сжимается тугой, начиненный иглами и гвоздями, шар. Сейчас рванет. За столиком на миг кристаллизуется тишина. И Тонька, и Костик понимают, что Миша может не вернуться. Что сейчас их дружбе приходит конец. Но они никак не реагируют. То есть, считают, чему быть — того не миновать. Это только Паше тут так хреново? Но Миша вдруг вытаскивает пальцы из цепкой бронзовой руки доктора. Улыбается, чуть виновато, но очаровательно, как ласковая девочка, которую классные студенты позвали на дискотеку, но она — дурочка, не бросит свой восьмой класс. - Я посижу. Этого Паша совсем не ждет. Внутри взрывается фейерверк. Радость похожа на пузырьки шампанского: бьет в нос. Сережа не понимает. Снова и снова ловит упрямо выскальзывающие из его руки пальцы. Бледнеет заметно. Видно даже под загаром. Доктор бросает странный, морозный взгляд на веселящегося Пашу. Голос утрачивает мягкие, нежные обертоны, кто он там по званию, Айболит хренов, таким лязгающим металлом только дивизиями командовать: - Что за ерунда? Миша упрямый. Если что решил, то это упавшая бетонная плита. Весом тонн в пятнадцать. Хрен сдвинешь. - Посижу. Иди. Уводимый шевелюрой Сережа трижды оборачивается. Если раньше пять минут были под вопросом, то теперь они – запущенный секундомер. Через пять минут Сережа вернется. Но Паше наплевать. Пусть на пять минут, но все возвращается на круги своя. Включается музыка, треп шлюшенек, золотое конфетти можно ловить губами. Костик раскуривается. Тонька возит пальцем по расплывчатому пятну пролитого вискаря. Попробовать? Рискнуть? Если Миша хочет попрощаться, то нужно сделать это хотя бы по-человечески. Паша сгребает со стола пачку «шейпа», всовывает ее, тонкую, невесомую, гладкую, в боковой карман. Забирает зажигалку-слоника. Спрашивает, не поднимая глаз от чертящего арабеску в вискаре пальца Тоньки: - Постоишь со мной на улице, пока я покурю? Вопрос вроде бы никому. Вопрос, который можно адресовать блуждающим по клубу сиреневым лучам, официанту с белыми манжетами, начинающейся полуночи. Паша поднимается. Как бы хорош не был этот роскошный диван, а длинные ноги все равно деть некуда. В горле – бьется, пульсирует. Пойдет или нет? С доктором, с которым ебется два месяца на правах главной наложницы китайского феодала, образованной деревенской девушки Суньлянь, - не пошел. «Унесите красные фонари». Краем глаза, смазанным движением на периферии кадра, обостренным слухом – ботанские очки звякают дужкой о столешницу. Миша поднимается? Поднимается. Ноги у него тоже длинные. Выбраться не так просто. Но он поднимается. Это, что, доктор сосет? Паша готов расцеловать весь мир. От больной, невыносимой нежности. Щемящего, колкого, страшного – под ложечкой. Доктор сосет. Костик мгновенно трезвеет. - Здесь кури. - Глаза – злые. Пастуший пес, охраняющий чужое стадо. Всяких волков в овечьей шкуре без сожаления в клочья разорвет. Тонька упирается локтями в стол, ладонями в щеки, смотрит на них снизу вверх. Паша вытащенной сигареткой чиркает по его носу. Слышит спокойное, охлаждающее, Мишино: - Кость. - Он здесь может. Сядь, сказал, – Алентов выдувает дым сквозь зубы, хочет подняться тоже, но девочка — нажралась, голова-то у нее светлая, а вот координации движений ноль. Костик сникает обратно, локтем в чашку с орехами. Не вмешиваться. Не лезть. И Паша не лезет, на углу стола ждет, когда Миша выберется, додавит Костика успокаивающим взглядом. Медведь умеет снизить градус алентовского неадеквата. У него всегда получалось. Получится и сейчас.