Repete

Знать друг друга столько лет, быть в курсе всей подноготной, помнить о том, как он весь выгибается, когда кончает, и не понимать, с чего начать разговор, - невыносимое чувство смущения, неистребимая скованность сопливого мальчика, после энного количества месяцев беспрецедентных страданий вдруг оказавшегося с объектом своего неровного дыхания наедине. Немеющими пальцами Паша вытаскивает из пачки сигаретку. Замечает, что в картонной коробке осталось всего четыре «солдатика смерти». Четыре степени просветления в буддизме, четыре всадника Апокалипсиса в христианстве, число, созвучное со «смертью» в японском и китайском, - выбирай, что пожелаешь, если тебе необходимо истолковать посланный вселенной знак. Верить бы еще в тонкую структуру видимого мира, в то, что ты – не голова профессора Доуэля, не обитаешь в заполненной жидким, розовым формалином стеклянной банке, а все, что тебя окружает – не более, чем бесконечный вальс несуществующих теней. Лживое шоу Трумена, где нет ничего настоящего? Миша бы обязательно поддержал этот разговор. Столько раз упирался подбородком в ямку на удобно подставленном плече, пока Паша отщелкивал крышки с «Туборга», - липнущий, греющийся жест, в стиле «ничего не могу с собой поделать». Нет его больше. Миша останавливается рядом, на расстоянии двух ладоней, задумчиво стирает холодную изморось с поперечной металлической трубки ограждения парковки, смотрит на сырую улицу, подсвеченные софитами полотнища афиш, толпу малолеток, штурмующую вход. Пока они сидели, прошел дождь – капли алмазной россыпью сверкают на темных лобовых стеклах машин. Сырой, холодный воздух приятно отрезвляет. На мокром асфальте дрожат красные дорожки от габаритных огней. Слышно, как глухо, сумрачно рокочет субботняя столица. Рядом – поток разговоров, отдельно звучащие из хаоса голосов слова. В грязно-розовом небе, над неподвижными сигнальными фонарями высоток пульсирует светом одинокий самолет. Беззвучно, но, кажется, что в унисон с сердцем. Раз-два, раз-два. Паша щелкает «слоником», затягивается горьковатым дымом, сжимает зажигалку в руке. Острые края больно впиваются в ладонь. Миша еще раз стирает капли с матовой трубки ограждения. Влажный сквозняк, сочащийся из темного проулка, раздувает волосы у него на голове. Хочется спросить, как блистательный, бронзовый доктор Сережа его трахает. В животе у Паши по-прежнему томительная, алчущая тяжесть. Странное желание непременно обладать тем, что ты уже потерял. Больше всего хочется именно того, что невозможно получить. Требовательная, настойчивая жажда обожженного летчика, бредящего о глотке холодной воды под раскаленно-голубым небом оранжевой пустыни. Жар начинается в кончиках пальцах, в сведенных скулах. Паша выдыхает дым. - Может, мне тоже с кем-нибудь серьезно замутить? Чтобы долго и счастливо, жить вместе и ебаться без резинки? Миша смотрит на темные окна зданий, рыжий сумрак, таящийся в углах, стискивает металл ограждения обеими руками. В уголках губ – неопределенная, не поддающаяся дешифровке улыбка. «Да пожалуйста»? «Счастлив и хочу, чтобы все вокруг были счастливыми»? «Пашка, мне безразлично»? Но вместо того, чтобы поставить точку, он вдруг спрашивает неожиданное: - С Тонькой? - Почему именно с Тонькой? – Паша обескураженно смеется, не понимает, откуда у него вообще появилась такая мысль? Миша пожимает плечами, улыбается, носком кеды придавливает к асфальту прикатившийся к ноге блестящий фантик, переводит взгляд, всматривается в лицо, снова возвращается к матово-черным окнам здания на другой стороне улицы: - Обнимаетесь весь вечер, об отсосе договариваетесь, - он опять мельком сканирует лицо, отшучивает ситуацию, зябко обнимает себя за плечи, трет ладонями материю пиджака – ему холодно. Светло-розовая городская ночь стелется льдистым туманом. Миша ежится, его легкий пиджак – хлипкая защита от пробирающего до костей дыхания осенних сквозняков. - Да стебались мы, Миш. - Сквозняк свивает дым, текущий с кончика сигаретки, льнет к коже под воротником рубахи, приятно остужает горячий лоб. Зачем себе врать? Хочется сжать в руках, раздеть, поймать улыбку губами. Нельзя? Растерянность, непонимание. Не твое теперь, чужое. Паша стряхивает наросший пепел, подначивает в несвойственной их привычным разговорам манере: – Ревнуешь? Миша отрицательно качает головой. Без улыбки. Серьезно. Снова сбоку смотрит в глаза. Зрачки – черные, блестящие. На фоне светлой радужки – красивый, впечатляющий контраст. Сережа, видимо, влюбляется с первого взгляда. Для него Миша навсегда останется мальчиком с ветреного пляжа, идущим вдоль извилистой линии шепчущих волн. Для Паши – шестнадцатилетним подростком, тонким, кёнигсбергским ребенком, торопливо стягивающим джинсы, с рваным дыханием лижущим губы – сильней, больней, жадней. И почему этого не было раньше? Темного, мучительного желания, чтобы ничего не изменялось. Почему раньше было только глухое раздражение, когда после второй бутылки «Туборга» он несмело целовал в уголок рта? Связанный только с ним ритуал – внимательный взгляд, робкая просьба о разрешении, первая попытка с «хорошо, не трогаю», если Паша отстранялся, не позволял начать. От чего больнее? От утраты друга или от потери собачьего обожания в чужих глазах? Ты больше не центр его вселенной. Никто и звать тебя никак. И Миша подтверждает: - Не ревную. - Одобряешь? – Паша с клоунским весельем поднимает бровь – финальные гастроли погорелого театра, главный герой на сцене развлекает пьяную, осыпающую его свистом провинциальную толпу. - Нет, - Миша вновь отрицательно качает головой, выговаривает очевидное невероятное, то, что они оба знают, но то, что вовсе не предполагает каких-либо постельных отношений: - Тонька тебя любит. Серьезно любит, Паш. - И взаимно, заметь. – Клоун, похоже, грустит. Но продолжает рассыпаться в никому не нужных байках и выдавать реплики из отпечатанного мелким шрифтом сценария – дешевые шутки на потеху деревенским беднякам. Петрушка в красно-зеленом колпаке в манере Чарли Чаплина поскальзывается на банановой кожуре. Жесткое несоответствие вложенных смыслов и национального культурного багажа. Дурак при любом дворе – умнее царей и королей. Только в русской истории он всегда блаженный, истинный дурак. – Мне с Тонькой, наверное, судьба, Мишка. - Нет. - Еще одно отрицательное качание головой. - Ты с ним не будешь счастлив. - Ну, с кем буду, покажи. Полюблю его, веришь? Станем дружить парами, меняться партнерами, трахаться без резинки. Первое за вечер, неделю, месяцы – Миша нарушает им самим поставленный барьер, тычется лбом в плечо, смеется куда-то в лацкан расстегнутого пиджака, предупреждает: - Но только так, чтобы мы только с тобой все время попадали вместе. Обнять, удержать – на сыреющем сквозняке субботней ночи после вечернего дождя теплого, родного, впервые настолько желанного? - Само собой. Ради этого вся затея. – Паша обнимает, одной рукой, в венах – сладкая патока, колкое электричество в ладони, тянущая тяжесть в паху. – Скажем, каждую пятницу я тебя забираю… - Чаще. Мне одной пятницы в неделю будет чертовски мало. – Миша мгновенно находит свою ямку на плече, прижимается щекой, тянется длинными пальцами к раскрытой пачке сигарет, - дай мне закурить. - А ты курить начал? – наплевать на толпу у входа – наклониться к губам. Хочется нестерпимо. Голос у Паши хрипит. Никакому Сереже Миша не принадлежит. У доктора нет на него никаких прав. Но ощущение все равно, будто Паша сейчас пиздит подлинник Джоконды. Дрожащими от азарта, возбуждения и страха руками кутает Мону Лизу в рваную полу своего клошарского пальто. Делает это за секунду до воющей сирены и глухого топота ног парижских жандармов по коридорам. Жгучая радость азарта. Эйфория коллекционера-маньяка. «Поймай меня, если сможешь». «А нет, ни фига». - Мне сейчас надо. Волнуюсь. И много выпил, - Миша прикусывает фильтр, но не отстраняется, незаметно трется щекой о плечо – ловит сигаретой сиренево-синее пламя поднесенной зажигалки. - О, да тебя сейчас нужно валить и трахать, да? Отожжешь? – Паша смеется, мягко, тихо, ему в макушку. Волосы пахнут ментолом, клубом, сырым ветром. Валить и трахать – самая актуальная вещь. По крайней мере, одно в Мише так и остается неизменным: он поддается сразу, плюшевый медвежонок, колени – ватные, пульс учащается до сбоящего крещендо. Почти условный рефлекс. Паше и делать ничего не нужно. Только слегка приобнять. И Миша себя знает. Затягивается, смеется сквозь дым: - Отожгу, конечно. Спросить у него? То, что сладко жжется на кончике языка? То, что хочется спросить, вопреки данному самому себе обещанию попрощаться? Разве это предательство? Он нужен Паше, нужен сейчас, как был необходим с самой первой встречи, даже если Миклавчич не понимал этого. Вышел, не остался с доктором Сережей. Паша колеблется. Секунда, две. Шепотом, словно у них заговор, словно они старшеклассники, немного повзрослевшие Том Сойер и Бекки, решившие потрахаться, пока родителей нет дома: - Свалим? Миша вздрагивает. Ощутимо. Затягивается сразу на половину сигареты. Расцепляет пальцы, сжимающее ему плечо. Фыркает коротким смешком в нос: - Не шути. Прижигает, как клеймом палача. Красная метка-лилия – стигмат пойманной воровки – на голой груди Миледи из романа Александра Дюма. «Есть в старом парке черный пруд». И Паше, кажется, на роду написано в этом черном пруду утопиться. Лежать на холодном, илистом дне под широкими листьями кувшинок. Под адское полуночное кваканье лягушек смотреть остекленевшим взглядом на ослепительно-белый шар зовущей восстать из мертвых луны. - Я не шучу. - Не надо, Паш, - Миша разжимает пальцы, но не бежит, не делает предупреждающего шага в сторону, сквозняк ерошит его волосы, за спиной у них шелест шин, свет фонарей течет на асфальт, и в голосе у плюшевого медвежонка мучительно-грустное: - Ты тоже много выпил. Не отдаешь себе отчета в том, что сейчас делаешь. - Да, тоже верно. Не отдаю. Сережа такого отношения не заслуживает. – Паша стреляет докуренной сигаретой в решетку канализационного люка у бордюра. «Шейп» не долетает, рассыпается на золотистом от света фонарей асфальте фонтаном красных искр. - Не в этом дело, - глубокий, теплый вздох. Миша больше не смеется. Странно, он вообще не смеялся. - В чем? – Сарказм. Все, что угодно, лишь бы не показывать, как больно. Паша опускает руку. – Но окей, я понял. Не надо, значит, не надо. Нет проблем. Сережа легок на помине. Словно демонический дух, являющийся от звука собственного имени, материализуется на выходе, пробивается через густеющую толпу, как пловец, рассекающий литой грудью неспокойные волны бурных морей. Добрый доктор Айболит, всех на свете исцелит? Послать его – почти необходимость. Он замечает Пашу, сворачивает со ступенек. Подходит. У него на губах – улыбка, но глаза – ледяные. Взгляд похож на скальпель. Врезается в Миклавчича со всей силы. Смех деланный, неправдоподобный, и радость в голосе наигранная, насквозь лживая: - Вот вы где. Да ты замерз совсем! - Сережа торопливо снимает пиджак, как украденного ребенка тянет Мишу за руку, кутает медвежонка, и все это лишь ради того, чтобы оторвать от Паши, отобрать. Самоуверенного доктора пробирает. Скорее всего, трясет. Он стискивает Мишины плечи, прижимается губами к виску, сжимает ладонь, как ревнивый мальчишка, желающий только одного: увести любимую девочку прочь. Коробит. Вымораживает. Но Миша не возражает. Улыбается. Глаза, обращенные на заботливого доктора, сияют. - Мне не холодно. Можно было и не пиздеть зазря, что дело не в этом. Дело – в этом. Паша не может на них смотреть.