Repete

Он не умеет играть в детские игры. И дело здесь не в возрасте. Не в жизненном опыте, после которого все детские игры просто теряют смысл. Серебряников не умеет набивать себе цену: дразнить, плутовать, интриговать. Не может говорить «нет», когда хочет сказать «да», и наоборот. И кто бы знал, с каким отчаянием он повторяет шепотом морю, небу, каждой песчинке на берегу пораженческое «влюблен, влюблен» после того, как Миша улетает в Москву. И кто бы знал, с каким страхом, с какими дрожащими пальцами спустя три мучительных недели войны с самим собой, он звонит в эту дверь. Растерянного, еще сонного, пахнущего чем-то хлопковым, целует с порога, чтобы заглушить любое «нет». Серебряников, как подросток, боится этого «нет». Он много говорит в то солнечное субботнее утро, пока Миша заваривает чай, серебряной ложечкой отделяет себе крошечные порции от внушительного куска орехового торта, молча отправляет в рот. Рассказанное вслух письмо Татьяны Онегину. «Теперь, я знаю, в вашей воле...». Еще неделю по вечерам они смеются, вспоминая. Еще неделю они так счастливы, что Серебряников завидует самому себе, и уезжая в клинику на операции, хочет только одного — скорее вернуться. Он по-детски боится засыпать. Становится страшно, что все это ему только снится. Еще неделю… Они? Счастливы? Какой же он дурак. Олень. Сферический. В вакууме. В пятницу утром Миша звонит, говорит, что они (настоящие они) хотят собраться, посидеть, выпить в баре на Никитской вечером. Ему важны друзья. Костя и Тоша приезжают в течение недели поочередно. Сидят на кухне. Сидят в гостиной. Пьют белое десертное вино из купленных Серебряниковым по дороге из клиники бокалов. Сергей Дмитриевич мысленно подтрунивает: знакомство с родителями, не иначе. Но знакомство с настоящими родителями Миши у него в списке непременных дел. Есть еще старшая сестра. Маша. Миша смеется: «Маша и медведь», но говорит неохотно, каждое слово о родных из него приходится клещами тянуть. Маша сейчас в Европе. Серебряников ставит крестик: обязательно сводить ее в хороший ресторан, как только вернется. Улыбающаяся со старой семейной фотографии, белоголовая, словно одуванчик, девочка теперь ему не чужая. Как и Мишины друзья. Серебряников ненавидит его друзей. Весь субботний дождливый день курит на балконе, как проклятый. Под метания Киллиана Мерфи на плазме, пытается сосредочиться на предстоящей во вторник конференции, на работе, на чем угодно, но мысли, как дрессированные лошади в цирке, скачут по кругу. Он больше ничему не верит. Словно внутри него растет опухоль. Миша его не хочет. С самого начала не хотел. Благодарит за хорошее отношение, за заботу, за еблю, которая не с ним. Ждет, когда страсть закончится, когда отпустит? Расстаться хорошими друзьями. Вместо того, чтобы боль причинять, вместо того, чтобы смертельно обижать, можно немного потерпеть. Месяц, два. Какой вежливый мальчик. «Они — не дружат». Через пять эпизодов нарочито ирландской Ирландии Серебряников не выдерживает, садится в сумеречной гостиной на диван, складывает его ноги к себе на колени, гладит лодыжку под джинсой, добираясь до выступающей косточки, приспускает носок, спрашивает: - Приготовить что-нибудь? - Нет, все равно пить, - Миша следит за сюжетом, зрачки движутся зачаровано, на ласкающую руку — ноль внимания. Обижается за телефон? За невысказанный запрет не трогать. Не трогает. Тонкая длинная плашка так и лежит у фотографии на полке. «Папа сказал — ремня всыплет». Да какие же мы послушные, какие же мы виноватые. - Миш? - Серебряников гладит его узкую пятку, он весь тонкий, по сложению — вечный мальчик, длиннорукий, длинноногий, куда исчезают все торты, непонятно. - У? «Давай поговорим спокойно. О том, что нам делать со всем этим. Давай, пожалуйста, поговорим. Я с ума схожу. Я так не смогу долго. Давай ты мне всё расскажешь про эти четырнадцать лет, блядь, тебе есть, что мне рассказать!» Но в горле — спазм. Невыносимая легкость бытия, так кажется. Серебряников не хочет ничего знать. Наклоняется. Целует пятку. Врет самому себе, что нужно оценить это «они — не дружат», понять масштаб катастрофы, сделать выводы, как с этим сражаться. Сражаться он — тоже — не хочет. Хочет, чтобы Миша сказал: «Давай останемся». Глупая мечта. Миша выходит из замороженности в начале девятого, долго перебирает вешалки, долго вертится перед зеркалом, словно некрасивая девочка, страстно желающая понравиться любимому мальчику. Выдрессировано четырнадцатилетним опытом случайных «поебушек»? Как знать. Серебряников не в силах смотреть на его блестящие в предвкушении глаза. Уходит курить на балкон. Уже в баре до последнего надеется, что Миклавчич не приедет. Чудеса случаются. Горю горькому предела не будет, но у Серебряникова в рукаве все способы утешать до самого утра. Тепла в нем за годы сбережено столько, что можно превратить в пепел океан. Ад начинает разгораться, когда в начале одиннадцатого кареглазое, беспринципное, сверкающее улыбками, все-таки приезжает. Нужно быть клиническим идиотом, чтобы не понимать: Миша его ждет. Постоянно сканирует полутемный зал внизу глазами. На необъяснимом уровне — чувствует. Оборачивается к лестнице ровно в тот момент, когда Миклавчич поднимается наверх. Лицо меняется. Абсолютно. Вспыхивает. Павлик лавирует среди стрегущих лучей и сигаретного дыма, жмет кому-то руки, по дуге огибает столы. В отличие от холодной, бьющей по глазам красоты Алентова, красоты падшего ангела, у Миклавчича — хрипловатое, земное обаяние. Приверженность к белым рубахам. Легкая небритость. Парень он привлекательный. Тащит сигарету из пачки на ходу, всовывает в угол рта, прикуривает, закрывая корабликом широкой ладони, глаза в приглушенном свете кажутся почти черными. Миша весь разворачивается к нему. Как подсолнух из видео на тройной скорости воспроизведения. Держать бесполезно. Не удержишь. Над ним взошло солнце. Отгородить, развернуть к себе, - все равно, что запереть никогда не видевшего звезд ребенка в темном сыром подвале. Слишком жестоко. Но не это ли Серебряников хотел понять? Что единственный способ сражаться за собственное счастье — быть чудовищно жестоким? Губы горят. Во рту пересыхает. Они были счастливы, по-своему, но счастливы всего два дня назад. В раю, где Павел Миклавчич оставался всего лишь сообщениями, всплывающими поверх экрана блокировки на телефоне. Тактика понятна. Она здесь вообще — единственный вариант. Кроме бессмысленного, невыполнимого: «бросить все нахрен, собрать вещи и уехать». Лев готовится к прыжку. Не подпускать шакалье к добыче. Но Паша садится к Туманову. И Миша вздрагивает. Болезненно. Всем телом. Так, что Серебряников это в панике чувствует. Бедром. Рукой. Коленом. Рикошет. Словно в Мишу только что врезалась пуля. Застряла в легком. Последний судорожный вдох. Даже при наличии богатого воображения представить Миклавчича с Алентовым не получится. Они слишком независимые. Чтобы Костя без стеба рассказал Павлику о своих настоящих переживаниях и не получил клюшкой для гольфа в челюсть? Для них дружба тем и ценна. Начал ныть и жаловаться, лови удар, прямо по яйцам. Рехнулся и стал думать, что ты пуп земли, - лови зеркальце: «А король-то — голый». Может показаться, что они друг друга ненавидят. Нет. Они любят друг друга ровно настолько, что не способны друг другу врать. Нет ничего хуже этой лжи. При таких диагнозах никаких «поебушек по дружбе» быть не может. Туманов — другое дело. И Миша дергается. Ревности, поганой, психованной, детской ревности в нем столько, что можно эшелонами ее вывозить. И он давит ее героически. Так что губы белеют. Фашисты не узнают. Адская Зоя Космодемьянская. «Они — не дружат». Серебряников вдруг понимает, о чем именно говорит Алентов. Павлик знает. Удовольствие получает. Маленькое подленькое удовольствие. Сладенькое на вкус. От власти. Как сытая кошка с мышкой. Заиграть до смерти, а есть — нет. Сколько же лет? Но мысль опьяняет. Бьет в голову, словно водка залпом натощак. Серебряников действительно олень. Если бы Миша не хотел всё изменить, Сергей Дмитриевич бы здесь сейчас не сидел. И в то солнечное субботнее утро, восхитительный ореховый торг не поглощался бы так сосредоточенно. Миша — умный мальчик. Устал, твердо решил завязать с неподконтрольной ему самому зависимостью. Это был такой тихий побег. Или окончательное смирение: если не можешь получить сильно желаемое, попытайся выстроить свой уютный дом, свое место на земле, из подручного материала. Никто не говорит, будто ты станешь чувствовать то же головокружение, ту же жажду жизни, но, по крайней мере, тебе будет там тепло. Блеклое, лишенное ярких красок, но зато гарантированное счастье с маленькими радостями и осознанием: кто-то рядом, кому-то на тебя не наплевать. Пусть так. Пусть как угодно. У Серебряникова все козыри на руках, чтобы изменить его отношение, превратить этот добровольный постриг в нечто большее. Но. Наркомания неизлечима. Единственный надежный метод с ней бороться – исключить саму возможность «принять». Поэтому Костик прав: не нужно было – Миша рядом с Миклавчичем забывает обо всем. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих, но что делать, если они хотят утонуть? Бросаться в воду? Тянуть из ледяной глуби наверх, вопреки отчаянному сопротивлению и ударам под дых? Дышать в упрямо сжатые губы, насильно вдувая в них, холодные, замерзшие, необходимое для ускользающей жизни тепло? Первая попытка вытянуть из накрывашей волны оканчивается ничем. Миша остается с Миклавчичем. Привилегии многолетней дружбы? Старый друг лучше новых двух? Куда там. Достаточно посмотреть на них со стороны. Плохо, что пульс у Серебряникова учащается, начинает дробно стучать в голове: на улице никогда не куривший Миша ловит пламя зажигалки сигаретой, на губах – улыбка, Паша обнимает его одной рукой, сырой августовской ночи, толпы перед клубом, целой планеты для них двоих не существует. Серебряников останавливается. После душного, пропитанного никотином и алкоголем воздуха влажный ветер остужает лицо, пробирает ознобом по спине до того, что кожа на руках покрывается мурашками. И больно дышать. Словно в груди у него засели острые осколки стекла. Честность бывает разной. Но Миша никому не врет. Каким бы ни было это счастье, а рядом с Миклавчичем он счастлив. Только Павлику наплевать, да? Четырнадцать лет одно и то же, без выходных и праздников, с перерывами на случайные потрахушки. Каждое утро – с чистого листа. Здесь ничего не изменится. Серебряникову просто нужно успокоить самого себя. Не наломать дров.