Repete

Не наломать дров – сложнее всего. Потребность вернуть Мишу себе, забрать его, увести, выжигает вены изнутри. Серебряников самого себя ненавидит, боится собственных дрожащих рук, когда отрывает от Павлика, закутывает в свой пиджак. Это что-то неконтролируемое. Злое, подростковое: «Ты мой, ты мой!». То, что никакими силами не остановить. В страхе Серебряников всегда действует. Но не всегда действие, которое в этот момент кажется ему правильным, правильно для всех. Он ошибается два года назад, и сердце останавливается. Он ошибается восемь лет назад, и до сих пор переживает эхо той ошибки. Боится, что из рокочущего музыкой бара ему придется ехать одному. Нет, не в обжитую двушку. В ледяную, застеленную помпезным ковром гостиную на Мира. Лопатками привалившись к дивану, до рассвета сидеть в сиреневом сумраке на полу. Смотреть на призрачное свечение огромных букв рекламы строительной компании до рези в глазах. На рассвете уехать в клинику. Жить там, мучиться бессонницей на кушетке, зарастать щетиной и вид иметь самый решительный. Решительный на то, чтобы загнанной лошадью упасть под ноги воображаемых марширующих мимо солдат. Что, не было такого? Рук, которые от усталости не сжать в кулак? Заострившихся скул. Панического голоса Танечки из меркнущей перед глазами реальности, из тускнеющего экрана с цифрами обратного отсчета, до отключки: «Сергей Дмитриевич, с вами все хорошо?» - «Хорошо, Танюша, просто немного устал». Он тогда упал. В коридоре, кажется. Довел себя до такого состояния, что оставалось только упасть. Пообещал себе: больше такого не повторится. Курить именно тогда бросил. Работа вытащила. Муся. Большеглазый ангел хранитель. Безнадежная. Четыре консилиума вынесли ей смертный приговор. Первая операция такого типа в России. Муся, тихая девочка, светившаяся изнутри. Родители думали, что Серебряников ее спас. А это она – его. Для чего? Чтобы он на холодной улице кутал Мишу в свой пиджак? За стол вернувшийся Павлик не садится, берет бутылку с черной этикеткой, наливает себе новый шот, опрокидывает залпом, щурится, оглядывает бар. Синие лучи прожектора проходят по загорелому лицу, глаза черные, насмешливые. - Сдается мне, что звезда решила нас покинуть, - Костя докуривает сто сорок шестую, пьян основательно, но по нему так легко и не скажешь. Он смотрит на Мишу, снимающего пиджак Серебряникова, смотрит на самого Серебряникова, поворачивает сигарету в длинных пальцах вертикально. - Верно, детка. – Стакан гулко звякает о столешницу, Паша ловит дольку лайма, продолжает сканировать зал внизу, выискивая. Усаженный рядом Миша поднимает на него глаза. Волосы пахнут дымом и ночной сыростью, щека после улицы – холодная, пальцы - ледяные, а в голосе – просящее: - Давай еще по одной, и я вызову такси. - Зеленоглазое такси, не тормози, не тормози, - Тоша смеется, трезвеет, похоже, медленно. – Паш, не съебывайся, а? Пошли плясать, танцевать, а потом поехали на Арбат. Ночь только началась. - Это ты в точку, родной. – Еще одна ослепительная улыбка, скользящий взгляд через сцену: декорации меняются, суть остается неизменной, show must go on, что бы ни случилось. – Приезжай ко мне завтра, кофейку попить. Некоторые считают, будто ты меня любишь. Еще один выстрел. В упор. Миша смотрит. Позволяет себя усадить, позволяет взять за руку, но он далеко, не чувствует готовности уберечь его от любого сквозняка, игнорирует попытки вернуть внимание, бессмысленные сигналы «эй, я здесь, с тобой». О чем они с Миклавчичем говорили на улице? - Люблю, но ты знаешь: любовь зла. – Тоша настаивает, просит: - Не уходи. Посмотри на Мишку: минздрав случайный секс не одобряэ. - Минздрав сегодня ни хуя не одобряэ. Но у минздрава есть тылы, правда, Серебряников? – Что у Миклавчича во взгляде – сразу не поймешь. Смесь насмешки и бесшабашного веселья, горящий пламенем коктейль, приправленный лаймовой горчинкой, и самое разумное – не отвечать, не вестись на ребячливое, быть взрослее и выше этого, пожать протянутую руку, чувствуя, как твердеет рядом Мишино плечо, как сам Миша застывает, отключается, муруется в своей внутренней раковине. - Я рад, что ты мне доверяешь, - не вестись не получается. Пресечь, оставить последнее слово за собой. После оправдываться в кабинете директора после драки: «Он первый начал». Слишком по-детски. Но иначе – как? За это, застывающее, замерзающее рядом. - Не доверяю, - ладонь твердая, жесткая, Паша жмет руку крепко. – Отвези его домой. – Косте и Тоше: - Не скучайте, девочки. – Смеется. Беспринципный сукин сын. Миша провожает его глазами. Смотрит, как в потоках вибрирующих лучей Паша снова огибает столы, идет к лестнице, спускается вниз, словно в море, ныряет в людской водоворот. Взгляд преследующий. Невыносимый. - Он от бабушки ушел, он от дедушки ушел, - Костя разливает оставшийся в бутылке вискарь, пронизанный лучами софитов янтарь плещет по стаканам, - давайте выпьем, леди и джентльмены. Пардон, джентльмены и джентльмены. Как там пелось в этой песне? Пить будем, и гулять будем, а смерть придет – помирать будем? - Не стоит о смерти, - толкающее в ребра раздражение, смешенное с неуместной нежностью: Миша смотрит, отслеживает взглядом темную голову. - А нет ничего незначительнее, Сереж: когда мы есть, смерти нет, когда смерть есть, нас – нет, - Алентов цедит дым, чокается со всеми поочередно, отставляя мизинец, - И потом, Пашка совершенно прав: украл, выпил, в тюрьму – надрался, потрахался, все сначала. Завтра будет новый день. И не важно, что точно такой же, как и все остальные. Охуенный подход к жизни: не переживать из-за того, что она – полное дерьмо. - А дальше? Миша смотрит. Алентов тоже это видит. Раздраженно передергивает плечами: - Нет никакого дальше. Ни у кого. - Нажрался, скотина, - Тонька тянет гласные, перегибается через столик, ласково лохматит белую гриву, - включил суицидальное диско, да? Оптимист всегда напивается до полужизни? - Эээ, все хуйня. Спишем на то, что русские любят попиздеть. Миша смотрит. Павлик пересекает зал, выбирается из толпы в зоне вокруг сцены, проталкивается к бару. Выбрал, нацелился, стартовал. Вклинивается в кордон «жаждущих», отворачивает лацканы, налегает локтями на стойку – дунайская цыганка, упакованная в аромат «Рабана» и хрипловатое, ласкающееся обаяние привлекательного парня. Выбор у него необычный. Парнишка – один: широкая спина с режущими ткань футболки лопатками, волнистые прядки короткой стрижки на шее, на узком запястье – металлический браслет. Паша щелкает бармену: две салфетки, два бокала, первый установленный контакт. Миклавчич знает о собственной привлекательности. И еще то, что из компании сложно кого-то вывести, а вот одиночка – полон перспектив. Парнишка отвечает. Сначала не слишком охотно, но вот он уже улыбается, держит бокал в ладонях, делает первый осторожный глоток. Тянуть волынку Павлику ни к чему. С какого слова разговор уходит в нужное для него русло? Паша оставляет свой бокал на салфетке. Близко. Еще ближе. Наклоняется к уху, губы почти касаются мочки: непристойное предложение, от которого в секунду до точки сужаются зрачки, кровью бросает в лицо, в паху каменеет? Шепот можно читать по губам. Мысленно Миклавчич уже вставляет этому парнишке: притягивает за затылок, чтобы глубже взял. Миша смотрит. Миша читает по губам. Не лицо, а глухая стена. Но в уголках рта – кривое, нарушающее монолитную неприступность. Ржущая на футболке зебра – кошмарный контраст. Миша выпивает виски в три глотка, автоматически наливает себе еще, не слышит Костика, не слышит Тошу, все для него – фоновый шум, однообразный гул, значим только шепот, по слогам, там, у барной стойки: «Хочу тебя. Сейчас». - Хватит, не надо больше, - Серебряников накрывает его стакан рукой. Под ребрами – колкое, стеклянная крошка, от которой трудно дышать: «Я не дам тебе того же, не смогу, я – другой, но я не сделаю тебе больно. Я – другой именно потому, что никогда не сделаю так». - Да, не надо, - Миша потерянно отводит взгляд, пальцы разжимаются, отпускают проверенный способ утешения, но улыбка – тусклая, бледная - слабая тень той, что была на улице. Вариант у Паши на сто процентов беспроигрышный. Мальчишка отсосет. Сделает все именно так, как Миклавчич захочет. - Уедем? В чем Серебряников хочет убедиться? В том, что на этот раз Миша не скажет: я посижу? - Да. Давай уедем. «Отвези его домой».