Repete

В такси Миша молчит. Повернув голову, смотрит на текущие мимо вывески, транспортные развязки и опоры эстакад. Свет уличных фонарей, разноцветные блики витрин и отблески фар скользят по его лицу, отражаются в глазах. В городе предчувствие осени: пряная горчинка, разлитая в воздухе, томительная грусть холодной темноты после дождя. У Серебряникова нет никаких претензий. Просто сменяются сезоны. Только по бульварам и проспектам, невесомо, словно плывет тихая струнная музыка и немного жжет от привкуса алкоголя на языке. Миша молчит. Откинувшись на сиденье, сосредоточенно разглядывает сияющие буквы реклам, ярко освещенные холлы торговых центров, манекены в аквариумах витрин. На лице никаких эмоций. Отрешенное молчание. Нужно дать ему немного времени. Хотя бы протрезветь. Нельзя настаивать. Нельзя прямо теперь давить на края раны, чтобы пошла очищающая кровь. Даже ласково подшучивать нельзя. Пусть подумает. Пусть помолчит. Сейчас он похож на подростка, которого строгие родители забрали с сомнительного дня рождения. А там — портвейн из-под полы, пущенный по кругу косяк и мальчик, который может толкнуть на всё. Серебряников знает, что не нужно, но мягко накрывает его руку, лежащую между ними на сиденье. Иногда строгие родители правы. Иногда любимые мальчики - «чума на оба ваших дома». Время серьезно говорить еще придет. Сейчас дать ему протрезветь. Любое давление — и захлопнется в своей раковине. Любое насилие — и возненавидит на всю оставшуюся жизнь. Пальцы стылые. Ладонь Серебряникова на их фоне — душная, горячая. Словно он растапливает в ней прозрачный кусочек льда. Хочется согреть, обнять, кормить с двух ладошек, все капризные желания исполнять. Свет фонарей скользит по лицу. Рация у водилы неясно хрипит. Миша поворачивает голову на прикосновение. Словно только сейчас замечает, что в этом такси он не один, что Серебряников рядом. Нет, трезветь ему не нужно. Не пьян. Плохо от того, что улыбка в уголках его губ — слабая и покорная. «Я ценю, что ты здесь, со мной». Словно Сергей Дмитриевич ему постоянно в долг дает. Вернуть с процентами. И Миша постоянно возвращает. Отрабатывает. Лежа на животе. Молчаливо и сосредточенно. Всеми этими «ценю». Но здесь Серебряникову нужно осторожнее. Чтобы самого случайно не занесло. Строить замки на песке про «так будет всегда», про «в горе и радости, пока смерть не разлучит вас» он больше не может. По крайней мере, некоторое время. Крыть-то нечем: если бы Миклачич позвал на роль парнишки у барной стойки, не было бы сейчас этого такси. «Любит – не любит, плюнет – поцелует, к сердцу прижмет – к черту пошлет…». К черту пошлет. Не лезть. Не напоминать. Не трогать его сейчас. Завтра они поговорят. Спокойно. Сейчас Миша закроется. Характер — самый адский. Всё в себе. Его придется долго от этого отучивать. По капельке. Учить доверять. Учить полагаться, как на самого себя. По чуть-чуть. Пусть пройдет год, пусть два, но Серебряников вскроет эту раковину, излечит этот порок сердца. Терпения и выдержки ему не занимать. Больше срывов не будет. Такси заворачивает в арку, останавливается у подъезда. После ночного дождя асфальт золотится, словно на нем растянули тонкую подарочную фольгу. Но небо над белыми стенами жилого комплекса расчищается, у спутниковых антенн – черный бархат, и в нем – ярко окруженная ореолом голубого свечения – парит долька неполной луны. Миша расплачивается первым. Наличкой. Еще один пунктик, вроде рассортированных носков. Ни разу не позволяет заплатить за себя. Даже за пломбир в парке. И нужно уважать его желание независимости, несмотря на то, что оно раздражает, обижает, иногда просто выводит из себя: Серебряникову хочется связывать, заботиться, дарить, а не видеть в глазах упрямое: «Я не мальчик». Хорошо. Замечательно. Отлично. Не мальчик. Иногда хочется по-доброму рассмеяться. Иногда наподдать Мише по ушам. За все такое прочее. За то, что в горле растет непроглатываемый ком, становится трудно дышать, руки слабеют от громадного, пронизывающего все тело счастья – просто смотреть на него, просто прикасаться. Всякую минуту подмечать мелочи, мореплавателем открывать новое. Просыпаться среди ночи от страха, что Миша приснился, и - переплетать пальцы. Целовать спящего. Любить его. Что бы ни случилось. «Я искал тебя всю жизнь. Господи, как же долго. Я искал тебя повсюду. В каждом, кого, как мне казалось, по-настоящему любил. Но в сравнении с тобой — всё не настоящее. Я нашел тебя. Единственного, необходимого мне, как воздух. Всё, что я хочу, это ты. И мне не нужно от тебя ничего. Лишь бы ты каждое утро просыпался со мной, счастливым». Как ему это сказать? «Не мальчик» поднимается по ступенькам, подошвы кед звучно шаркают в пустоте лестничных пролетов, лифт опять не работает, как обычно пропагандирует оздоровительную физкультуру. Тело еще лихорадит после духоты бара, для него это незапланированный стресс. Пора поиронизировать, подколоть самого себя: «Боже мой, Сергей Дмитриевич, ты уже не в том возрасте, чтобы ночь напролет соревноваться с мальчишками в пьянстве. Завтра с утра оценишь все прелести похмелья. Тебе по статусу давно это не положено». А что положено? Боярином толстеть, матереть, пить медовуху полной чаркой, степенно взирать на метущуюся под ногами дворню, оперировать по двенадцать часов, говорить о развитии на симпозиумах, преподавать, скрипеть кожаным креслом в кабинете, увезти Мишу на неделю в рождественскую Прагу, сам любит город безумно, а Миша – «не мальчик» серьезный, только закоренелый сладкоежка, в восторге будет. Поругаться с ним до драки, но все-таки познакомиться с его семьей. Старомодно объяснить им, что намерения здесь самые серьезные. До «пока смерть не разлучит вас». Сводить Машу в хороший ресторан. В лепешку разбиться, но очаровать. Если она его примет, то всегда поможет. Миша любит сестру. Пересилить себя, не трогать его сейчас. Показать, что ничего не изменилось. Что Серебряников готов пережить с ним любую трагедию, подставить ему плечо. Куда исчезают нервозность, гнев, злое раздражение, когтистым зверьком царапавшееся в ребра всего полчаса назад? Стираются, растворяется в радости от возвращения… домой? Серебряникову нужна своя крепость, а не перевалочная станция, тем более, сколько их было, пусть любовно выстроенных, призванных защищать и радовать, а все равно до краев наполненных одиночеством и пустотой. Костя прав. Нельзя жить в музее. Нельзя жить рядом с людьми, которые твоего присутствия рядом не хотят? Миша звенит ключами, отщелкивает замок, шагает в темную прихожую, включает лампу. Садится на этажерку, начинает развязывать шнурки. Но теперь его педантичная аккуратность не вызывает саднящей ненависти. Может, только теплое ощущение приятной усталости, волной раскатившееся по венам. Они – дома. Вместе. Под защитой этих стен. - Я наберу тебе ванну, - Серебряников снимает пиджак, идет в спальню, включает свет, - завтра солнечно будет, выберемся на дачу? - Да, давай. Не слышать глухого, мертвого смирения в голосе. Заставлять себя не слышать. Но оно все равно пробивается. Впивается в руку ржавой иглой. Заставляет резко оступиться. Вешая пиджак, Серебряников до пронзительной боли в кончиках пальцев сжимает вешалку. С мучительной слабостью под коленями идет в ванную. Щурится от резанувшего по глазами света. Не чувствуя, опускает цепочку. Открывает краны. Стискивает край ванны так, что отдает в плечах. - У Вешникова искусственное озеро. Поедем, как проснемся. – Это не Мише. Это льющейся воде, самому себе. Мантра. Обещание. «Завтра все будет хорошо. Завтра мы снова будем счастливы. Обсудим. Обговорим. Поймем, как нам с этим справиться». Он слышит торопливые шаги. Скрип двери. Всплывает еще мысль, что петли нужно сменить — мужики они или где? Но Миша уже обнимает, тычется носом в шею, в ямку под затылком, начинает расстегивать рубаху — не движения, нетерпеливые рывки, скорей, скорей. Пальцы, бескровно белые, бешено тянут ремень, ласкают через джинсы, сразу до не выдохнуть. - Подожди, - ничего лучше в голову все равно не приходит. В нее ударяет тяжелой пенной волной. Дыхание сбивается. Миша впивается в рот. Язык. Нёбо. Кромка зубов. Глаза черные. Обжигающие. Совершенно дикие. И все с какой-то звериной алчностью. Освобождает от одежды, стаскивает футболку, целует так, что больно губам. Кольцо ладони смыкается на члене, задает ритм. Но ему не это нужно. Не доставить любовнику. Ему нужно довести, торопливо расстегнуться, переступить, вставить в себя. Похуй, что стоя. Похуй, что без прелюдии, грязно, задыхаясь, на всю длину. Он ебет себя эгоистично, кусая губы от боли, дыша через раз, чужим членом, потому что темноволосый парнишка из бара на Никитской сейчас стоит на коленках, и Павлик точно так же трахает его в девственное горло, четко попадая в басовый ритм. Ошалевший Серебряников даже чувствует этот ритм. Нет, ничего не чувствует, кроме бешеного сердцебиения и растущей в голове пустоты. Миша налегает локтями на стиралку, двигается навстречу, резко, глубоко. Блядь. Как последняя блядь. Выгнутая линия позвонков. Вцепившееся в край пальцы. За месяц так голо, бешено, обжигающе — первый раз. И никакого стоп. Только резче. Только быстрей. В постели немой, как рыба, он стонет, упираясь лбом в руку. Серебряников слепнет. Волна такая, что не устоять на ногах. Вода льется в ванную. Плещется за бортиком. Шумят волны за арочными окнами старого, запомнившего прошлое отеля. Здесь начинается вечный океан, первая, божественная стихия, глухая к жалости, полная мимолетной, изменчивой, пенной красоты. Миша идет босиком по мокрому песку. В резком электрическом свете Серебряников прижимается губами к его влажной от пота спине. Один за другим слабо целует позвонки. Миша дышит рвано. Бедра у него дрожат. Внутри всё пульсирует, резко сокращается. Кончил. Внутри протяжный, стонущий гул ударенного колокола. И рассмеяться с нежностью почти так же сложно, как воскреснуть на третий день. Что Серебряников не понимает? Это Павлик сейчас поимел троих.