Repete

Окей, Гугл. Чем заняться мертвецу в Денвере, а одинокому мужчине в воскресенье? Если не считать варианта с методичным посыпанием головы пригоршнями пепла и сожалением о жизни, растраченной так бессмысленно на трибьют пустоте. All this mess. Всё воскресенье Паша спит. В летаргической коме принципиально мертвой царевны из легендарного гроба. Пока королевичи Елисеи всех мастей бродят по лукоморьям столицы, вертят «большие деньги» или пытаются кого-то порешить, - ржавые цепи музыкально позвякивают, над хрусталем проплывают сахарные облака, рядом играет что-то блюзовое симфонический оркестр. Паша изредка просыпается от очередей собачьего лая в парке, звенящих энтузиазмом голосов, бульканья входящих писем и солнечного света, зайчиками от козырьков и ручек прыгающего по лицу. Тут же засыпает снова. Подниматься не хочется. Внутренний мальчишка периодически балуется привычными школьными отговорками: «Еще пять минут, пожалуйста», «Мам, кажется, я заболел». Гравитация подушек в десять раз больше обычной. На то, чтобы преодолеть ее, нет ни моральных, ни физических сил. Тело настоятельно требует дать ему хоть немного покоя. Спорить с ним – себе дороже. Свое оно обязательно возьмет. Вырубит где-нибудь прямо за рулем. Поэтому лучше выспаться. Куда исчезает – Тёма? – ааа, да и похрен, пусть будет Тёма, - никакого понятия. Когда именно хлопает дверь, и ребенок растворяется в прохладном августовском воздухе, - не важно по существу. На редкость умный парень. Ночью сосет самозабвенно. Утром не грузит желанием остаться, потребностью состариться вместе или хотя бы трахаться на постоянной основе. Пусть-будет-Тёма сваливает в неизвестном направлении еще до того, как Пашу поднимает с постели предсказуемый сушняк. Странно: выпил он вчера не так, чтобы мало, но муторного похмелья почти, что и нет. Ни головной боли, ни признаков непреодолимой ненависти к придумавшим «огненную воду» бледнолицым. Вождь с удивлением обнаруживает, что ему не плохо. Ему даже как-то хорошо. Мысли ясные, в каждой мышце – легкость, где-то внутри мягко плещутся желания: погонять по парку на велике, отстучать чечеточку, позвонить Мише и об этом рассказать. Допивая второй стакан воды, Паша подбирает оброненный на диване телефон, машинально ищет контакт в списке последних, удивляется, что он – так далеко, вдруг вспоминает, что его звонка с другой стороны никто не ждет, в панике нажимает на отбой. Два пропущенных от Тоньки и один от неизвестного контакта не умаляют внезапной острой горечи и пронзительной обиды брошенного в парке аттракционов ребенка. Братья отчалили в тир и на американские горки, вокруг смех, Карлсберг, веселье, а ты стоишь в невидимом круге отчуждения и, всхлипывая от нарастающих темноты и страха, смотришь на то, как кружится украшенная пестрыми лентами карусель. Болезненно тянет в груди. Паша не перезванивает Тоньке, вытаскивает из пачки «шейпа» первую за день сигарету, вдруг замечает, что пусть-будет-Тёма оставил на полу свой металлический браслет. Тонкая серебристая пластинка блестит у ножки дивана соблазном для сороки-воровки. Вождь закуривает и смотрит на нее несколько не самых приятных минут. Из таких забытых в студии браслетов-пуговиц-шарфов и прочего мелкого барахла можно собрать целую коллекцию охотника-маньяка. Перебирать ее в часы душевного дискомфорта, любовно вспоминая, как «трепыхался» владелец той или иной вещи в момент, когда ты его «убивал». Фаланговое кольцо Ярика – Ярику нравились покатушки сверху? Ray Ban Славика – Славик здорово кончал? Паша смеется, жадно затягивается беловатым дымом, выпускает его через нос. Правда в том, что забитый в адресную телефона номером без присказки пусть-будет-Тема сюда больше не приедет. Если только сам не захочет. Паша его вызванивать не станет. Постоянство – для тех, кто верит в возможность постоянства. Выбранные жертвы сексуальной агрессии имеют бессмысленную привычку иногда возвращаться, словно кометы, вертящиеся по космической орбите, но по причине избыточной и совершенно лишней информации Паша даже не запоминает их имен. Зачем? Льдистый, осуждающий взгляд Тоньки, колючий и насмешливо-оскорбительный – Костика? Но чего они от него хотят? На самом деле? Они, которые, если сесть и справедливо разобраться, ни на йоту не лучше. Чего им в Паше не хватает? Радостного братания с менеджерами ночных клубов? Трепетной любви к Дениске из спального района? Чтобы вместе с ним пить пивасик и дружно пиздить тех, кто косо поглядит? Или они хотят роли « интимного друга» при возрастном ебаре вроде доктора Сережи, с вопросом, впечатанным в обратную сторону век: «Если несчастный случай, если Склиф, гипс и палатка, кто станет носить тебе апельсины, кто будет тебя хоронить?». Паша затягивается дымом еще раз и тушит сигарету. Садится на диван, сцепляет ладони в крепкий замок сзади на шее. Смотрит на пепельно-розовое небо августовского вечера в раме раскрытого окна. Нахуй все. Просто нахуй. Нечего хотеть. Некому звонить. Некуда идти. Рабочая неделя начинается с аварии на Кутузовском – серый асфальт усеян стекляшками-брызгами габаритных фар, две полосы перекрыты, разноцветные машинки следуют друг за другом гуськом, медленно объезжают выставленный треугольный знак. Виновники хаоса пиздят по телефонам и ждут не иначе, как второго пришествия, - пробка вбирает в себя четыре рукава. Но ясное летнее утро – мотиватор стойкой и неубиваемой радости. Солнечный свет бликует на капотах и темных очках, медным отблеском вспыхивает оранжевая башня «Меркурия», и вокруг футуристического комплекса Москвы-Сити перистые облака будто нарисованы нежными акварельными красками на равномерно-голубом полупрозрачном листе. Не утро, а витаминный освежающий коктейль. Дынно-арбузно-слабоалкогольный. Пить его неторопливо, через тоненькую трубочку, в часы, когда в безлюдной, пахнущей черничными мафинами и хрустящими круассанами кофейне играет ненапряжное радио «Релакс». Паша грызет кисло-сладкий лимонный леденец, носком другой ноги сталкивает жмущую правую туфлю, – какую бы обувь не купил, результат не меняется. Пока не разносится, будут трагические страдания плохо выбритой Русалочки, хромающей на встречу с принцем по жалящему, как осы, песку. Русалка лепит бактерицидные пластыри креативно и намертво, мозоль плюет на любые старания и все равно вспухает матово-белым упругим пузырем. В красном свете кафельной ванной Паша смотрит на нее с героическим смирением. Почему подобных проблем не бывает у левой пятки – детективная загадка. Никакой косолапости у Паши отродясь не было. У правой ноги, похоже, на этот счет свое особое мнение, и поспорить с ней хочется, только нельзя. Пробка сигналит и матерится, матерится и сигналит, ассистент Ксюша шлет триста шестьдесят восьмую sms, на FM-волне неожиданные, впервые приехавшие в Союз Scorpions, золотисто-рыжий спаниель за задним стеклом Тойоты становится на спинку сиденья лапами, у кредитного Форда рядом наклейка социальной акции «не паркуй ребенка», - понедельник, да и сама жизнь были бы по определению прекрасны, если бы не одно веское «но». Миша не звонит. То, что раньше казалось само собой разумеющимся – постоянный контакт, ни получаса без «сцепиться мизинцами», - слито и забыто. Две недели минус, один возрастной ебарь, способный отдать больше, намного больше, - огромный, похожий на свастику плюс. Но оттого, что все заканчивается банальней банального, - постоянная игла сожаления под ребрами. Объезжая аварию, Паша каждые десять минут проверяет телефон. Сканирует его на парковке и в залитом светом софитов павильоне. Слабенькая надежда на «не услышал сигнал», «пропустил звонок» умирает к полудню, словно выброшенная на пляжи Калифорнии касатка. По всем статусам – Миша онлайн. Лепит за монитором свои финансовые отчеты. Между двумя сессиями, Паша набирает в мессенджере сомнительное «пообедаем вместе?», стирает вопрос отрывочными нажатиями, по букве, пихает телефон в карман пиджака. «Не звонишь? Да и похуй, Мишка, мне ведь и не хотелось» граничит с горьким осознанием: теперь так будет всегда. Глупое изумление младенца, которого заебанная мама отшлепала по попке, лишь бы он не разрывался требующим внимания криком, преследует Пашу тенью весь оставшийся день. Не помогает и то, что Маринусь не включает раздражительную вывеску «я вся такая звезда», часто зажигающуюся на лбу и у менее продвигаемых Белок и Стрелок. Маринусь вообще не создает никаких проблем. Дрессированной обезьянкой тщательно исполняет поставленные команды, играет в «секс» на камеру, с интересом просматривает отснятые кадры, - Лика программирует только нужный ей самой результат. Промывает мозги, не сулит «неба в алмазах», зато ясно дает понять: один проеб, девочка, и тебя даже мыть туалеты не возьмут. Она приезжает к одиннадцати – в ее философии все обязательно нужно контролировать. Не бывает незначительных дел. Бывают упущенные ситуации. Но на сильную женщину, у которой так мало слабостей, для рабочего пенделя стоит хотя бы посмотреть. В такт каждому шагу академической балерины ритмично покачиваются крупные, викторианские шандельеры, глубокий вырез блузы не скрывает прозрачный намек на отсутствие нижнего белья – тому, как на самом деле можно поиграть в «секс», Маринусю – учиться и еще раз учиться. И, видимо, не только Маринусю. У Ксюши врубается криворукость, у семенящей за Ликой левретки та же криворукость записана в историю болезни, выгравирована прямо на лбу. Насколько сильно одни женщины могут возбуждать других женщин для Паши – большой секрет. - Ты в рабочем состоянии или развлекаешься? – Лика скользит ладонью под пиджак, вдавливает острые коготки в лопатку, пахнет резким, агрессивно-мужским парфюмом – с высоты Пашиного роста становится ясно, что намек на отсутствие белья вовсе не намек. Под плотным шелком дизайнерской блузы ничего прикрывающего нет. В голосе – сухой лед. Никакого снисхождения. «Пять минут моей жалости у тебя уже были, и они – закончились». «Что, мой мальчик, либо подбирай свои сопли и работай, либо не трать время, не испытывай терпение и уходи». - Одно другому не мешает, - ни на что иное рассчитывать не приходится. Паша смеется, уклоняется от символического поцелуя в щеку. Лика щурится на простой белый фон, смотрит на взъерошенную Ксюшу, девочку-практикантку в ковбойке и джинсах, певучим сопрано отдает недвусмысленный приказ: - Анечка, принеси мне кофе. – Прибавляет не менее мелодичное, но более царапающее: - Пожалуйста. – Возвращается взглядом к Паше: - Была рядом, заехала, у меня всего полчаса, но я хочу посмотреть. Нужен результат – мониторь исполнение. - Сука, - в маленькой кафешке рядом с павильонами Ксюша разрубает глазурную корочку пирожного ложечкой, распиливает четыре вафельные прослойки, оголодавшим африканским ребенком набивает полный рот, комкает слова, щеки раздуваются, словно у напиздившего орехов хомяка, - но она тебя ревнует. «Пообедаем вместе?» стирается четыре раза. Есть не хочется. Хочется провести две недели, не слезая с дивана. Закурить? Купить билет на любой горящий тур и погулять по Казахстану? В бесполезности вызванивания Тоньки компания индифферентной к проблемам московских геев Ксюши – не самый плохой вариант. - Не, не ревнует. Да и с чего бы? – Паша мрачно смотрит на лакированные скамейки зоны отдыха, прямоугольник яростно-синего неба в колодце стеклянной шахты, экзотические цветы в аляповатых кадках, по касательной – на лежащий рядом с блюдцем, молчаливый телефон. «Ты не звонишь, потому, что тебе наплевать, или потому, что тебе нравится меня истязать?» Если бы речь шла не о Мише. Если бы только речь шла не о Мише. - Блядь, она прекрасно помнит, как меня зовут, - Ксюша обхватывает стакан с кофе ладонями, отпивает, нос морщится, на ногтях блестит коричневый, неровно нанесенный лак. – Это была такая показуха. Для тебя. Нет, правда. Только я этого никогда, наверное, не пойму. Не спорю, что есть люди, с которыми ты постоянно видишь все свои недостатки, исправляешься, как-то растешь над собой, каждый день – на ступеньку вверх. Но тебя, как щенка беспородного, при этом постоянно тычут носом в собственное дерьмо. - Ксюн, остынь уже, а? И не ругайся матом. Она не помнит, как тебя зовут. Мимо нее за день проходят сотни людей. Поэтому никто тебя ни во что не тыкал. Да и стоит ли вообще переживать из-за подобной ерунды? – придать голосу раздолбайское веселье, втиснуть в тон мягкую нотку понимания и сочувствия, девчонка – хорошая, набирается опыта, набивает положенные шишки, организует социальную выставку, будущее у нее в ладонях. - Я не переживаю, - Ксюша пожимает плечами. В радужке глаз светятся янтарные крапинки, голос без всякого обмана серьезен. – Я только к тому, что ведь есть и другие люди. И с ними ты никогда не почувствуешь себя щенком с помойки. Не будешь стараться прыгнуть выше головы. Не попытаешься показаться лучше, чем ты на самом деле есть. Им ничего подобного не нужно. Может, не так круто, может, они самые обыкновенные и простые, как три копейки, но рядом с ними тебе всегда будет хорошо. Паше ли не знать. Эта музыка станет вечной. И повторяться ей рефреном в гудении ветра над Ленинградкой и Кутузовским проспектом. Звучать в техно баров, литься по радио, напоминать о самом главном. Того, с кем рядом всегда было хорошо, Паша — проебал.