Repete

Миша не перезванивает. Ни в понедельник. Ни во вторник. Ни, тем более, в среду. Ситуация - bonjour, tristesse*. За нее хочется жестоко наказывать всех причастных. Всех непричастных — избегать или посылать к собачьим чертям. Хочется, по-настоящему, без невыполнимых обещаний «вот завтра новая жизнь — с утра», чтобы медвежонок вернулся. Вытащил ежика из тумана, ковбоем заарканил печальную лошадь, наломал можжевеловых веток и запалил из них уютный костер. Хотя бы ткнулся лбом в плечо, прошептал, горячо, отрадно: «Если тебя нет, то и меня нет, ну, как ты не понимаешь?». Но он-то есть. Под боком у доктора Сережи. Радуется своему счастью. Жжет можжевеловые костры. Не для Миклавчича. И телефон на предмет звонков с его стороны, словно толпа в финале пушкинского «Годунова» - безмолвствует. Паша докуривает вторую пачку «шейпа» за рулем. Возвращается в студию затемно, когда город лучится морем огней и над мостами растягиваются цепи бусин-фонарей. Долго стоит под душем. Потоки горячий воды упруго бьют по плечам, по груди, в лицо. На паркете студии остается выпуклые лужицы — следы от босых ног. Ехать куда-то лишь для того, чтобы не оставаться в одиночестве, наедине с самим собой, - нет никакого желания. Все равно, что изображать хорошую мину при плохой игре. Вечера абсолютной, ничего не несущей пустоты. Пейзаж после битвы. В меру угрюмый, не в меру красноречивый. Потрясающий грудой накиданных прошедшими армиями валунов. «Есть время бросать камни, и есть время собирать их». Философии — много, утешения — нет. Но, может, стоит принять свою высшую меру? Смириться и не пытаться ничего изменить. Ведь каждый получает именно то, чего он заслуживает. А это мертвое одиночество Паша заслужил. Но, может, с некоторой точки зрения, результат и есть — божественная справедливость? Каждому — по делам его. Поэтому — относиться ровно, дышать глубоко. Не давать по съебам, героически стоять по стойке «смирно», когда на тебя, теряя шасси и крылья, все-таки падает самолет. Так что давай, по-прежнему изображай из себя бога, танцуй боссанову, «в пальто на голое тело, в туфлях на босу ногу»**. Смейся. Смейся, блядь! Делай вид, что всё у тебя прекрасно. Напивайся, живи по принципу «я однолюб, а не одноеб». И пусть никто не посмеет тебе сочувствовать. Пусть никто не уличит твою персону в слабости или жалости к самому себе. Давай, давай, сверкай голливудскими улыбками. Чтобы не было обидно за бесцельно растраченные годы, за то, что «постигший важное — одинок», за то, что ты наконец-то получил свой финальный патрон прямо в висок. Делать вид, что всё у него заебись, когда на самом деле сдохнуть хочется, для Миклавчича - modus vivendi. Только без Миши и это — сложней. Три вечера подряд, после съемок, репортажей, метаний по Москве и кружащего по одним и тем же темам рабочего трепа, Паша влезает в застиранную футболку и клетчатые пижамные штаны. Растягивается на диване. До часу ночи смотрит «Семейку Адамс». Привычно фиксирует художественные приемы и расстановку света в рекламных роликах на ivi.ru. Анализирует ракурсы и цветовой баланс. Малодушно сбрасывает звонки Тоньки. Пусть это жирно пятнающая безупречную репутацию благородного дона подростковая трусость. Но какова вероятность того, что любящий всех равно, не разделяющий никого на «хуже-лучше» или «дальше-ближе» Туманов не заговорит о Мише? Ноль к пятистам? Пятистам тысячам? Он же, как истинный дебил, прямо с порога радоваться начнет. «Ах, а как душевно доктор ебет нашего Мишку во все дырки». «Ах, а как же это охуенно, что они нашли друг друга». «Ах, а… ты там еще не повесился, Паш?». Правда в том, что последнее Тонька не станет говорить. Он ведь Дульсинея Кончилла, сентиментальная мексиканская тетушка, которая и посочувствует осторожно, и по заднице погладит нежно, но сама скользкой темы не поднимет никогда. А то щеночку лапку отдавим, бедненькому больно станет, не дай Бог, еще скулить начнет. Дворняжкин — скулить, Тоня — в три ручья рыдать. Ну, и ладно. Ну, и к черту. Ебитесь там хоть конями, только не размножайтесь. Паша упирается подбородком в диванную подушку. Горечь растекается по каждой венке в теле. До кома в горле. До того, что сразу не получается сглотнуть. Ветер сердито шумит листвой в парке. Никогда не спящий город монотонно, надоедливо гудит. Множит басом безнадежность. Убеждает в неоспоримой истине Брюса Спрингстина: «Бродяги, как мы, детка, рождены бежать». Паша бежит всю жизнь. От самого себя. От того, что всё совсем не так, как ему хочется. Миша должен быть здесь. Должен сидеть на полу, упираясь лопатками в кожу дивана, стебать Пашу вопросом привлекательна ли для него в сексуальном плане Мартиша, убирать эту «Семейку Аддамс» к черту, переключая на новостной канал. Миша должен говорить о простых и важных вещах. У него всегда получалось. Даже, когда они были детьми. Мише всегда удавалось и вовремя промолчать, и сделать вечер, и подставить плечо так, что Паша не чувствовал за собой никаких долгов. И что теперь? Доктору Сереже сказочно улыбнулось. Доктор Сережа взял и вытащил миллионный билет, сорвал джек-пот. «А тебе до последнего вздоха — жалеть, жалеть...». Паша вертит в руках телефон. В среду Миша в сети до часа ночи. Рядом с ником неизменный статус «онлайн». В ленте никакого Сережи, что радует, и всего один репост. Проще разлогиниться, но это – еще одно жирное пятно трусости на репутации благородного дона. Нужно самому себе доказать, что «чемпион может держать любой удар». Насколько это соответствует суровой действительности – другой вопрос. Под «Семейку Аддамс» Паша пролистывает список контактов, останавливает его пальцем на неспящем Леше с Рождественки, набирает огнестрельное: «Встретимся?», ждет ответа, слушает ветер в парке, пока мальчик втыкает. Пятьдесят на пятьдесят. Плясать-танцевать, надраться, утрахаться, не имеет значения, с кем, и плевать, что горечь никуда не исчезает. На все плевать. Ответ приходит на очередном рекламном блоке. Одно слово, один правильный вопрос. «Когда?». Миша остается онлайн. «А давай в пятницу, часиков в десять». Леша добавляет к заинтригованному «Где?» целую роту пульсирующих красных сердечек, и от них ощущение горечи растет по экспоненте. Еблан. Земля и небо. Спокойной, уравновешенной интеллигентности Миши теперь всегда будет сильно не хватать. Почему раньше Паша никого с ним не сравнивал – тоже больной вопрос. Не потому ли, что одноразовые, внесенные в адресную телефона номерами без дефиниций, на самом деле, никогда ничего для Миклавчича не значили? А Миша — значил. Много. Несравнимо. Черт, да будь там счастлив. Без меня. В четверг вечером к длинному списку пропущенных звонков «Тонька» добавляется «Костик». Дело принимает угрожающий оборот. Братья такие братья, приедут удостовериться, что он еще жив, привезут себя и неприятных новостей с другой стороны. Отсечь. Предупредить атаку. Заканчивая со снимками Маринуся, Паша заваривает крепкий чай, загружает очередную порцию «Семейки Аддамс», укладывается на диван, поставив горячую чашку на живот. Солнечные безмятежные дни, последний подарок уходящего лета и терпкого, яблочно-пряного августа, не исключают текущего по позвоночнику зябкого холода. Особого ледка, от которого не спасает ни душ, ни алкоголь. Внутри – гулкая пустота, мертвое пространство громадного, продуваемого всеми ветрами зала. Не скоро исчезнет. Полностью никогда не уйдет. Но во избежание явления Христов не особо желающему видеть их народу Туманову лучше ответить. - Кремль, блядь! Ты очешуел там совсем? – Тонька орет, не хохмит, не шутит, по-настоящему орет, срываясь не свойственную ему злость, - до президента проще дозвониться! Паша переключает на громкоговоритель, давит на кнопку «-» пульта, и салатовые столбики звука на экране тускнеют один за другим, снижая голоса у «Семейки Аддамс»: - Дел много, дарлинг. Ты все время был некстати. - А в торец за такое не хочешь? – Туманов взрывается. Паша улыбается, Тонька прав, хотя бы в том, что отмазки «я вся такая занятая» по отношению к друзьям физически наказуемы. – Ты чего звонишь? Туманов шипит, разъяренное «аррщ», в телефоне – отдаленная музыка, что-то чиллаутное, закольцованное в бесконечном повторе. - Я тебя точно в узел заверну. И оставлю так. Надолго. - Изысканные пытки со связыванием? Мсье знает толк в извращениях? – над чашкой с чаем поднимается дымок, музыка отдает в живот пульсом, подталкивает сдаться, спросить то, что вяжет язык, не «как вы там все?», а болезненное, нелегкое «как там Мишка?». - Ну, сволочь же, а. – Тонька теплеет. – Я даже соскучился, веришь? Так, мы завтра пьем. Есть новое место. Мартини, жемчуга, миллионы вложенных бабок, контингент, непаханное поле. Трещит как Трындычиха, рисует в воздухе золотые вензеля. Мы? Кто «мы»? Давит на солнечное сплетение. Прекратить. - Я не приеду, Тонь. В телефоне – тишина. Только бит музыки на фоне. Летний, пляжный транс родом из клубов с индийского побережья. Тонька как постоянный резидент любит только ненапряжный отдых, блюзовые синкопы, ровный, мерцающий загар да свет закатного солнца на берегу. Он и сам – регги. - Что значит «не приеду»? – не понимает. - Зачем? - Что «зачем»? Разговор слепого с глухонемым. - Все эти ритуальные встречи? Мы каждую пятницу и каждую субботу вместе, - «мы уже никогда-никогда не будем теми, кем были до момента, как в нашем пьяном Эдеме объявился доктор Сережа», - нам давно не о чем говорить. Мы перестали открывать друг в друге новое. Свели все встречи к «нажраться и расползтись». Тонька молчит. Музыка бьется, крутится, следует за танцующей иглой на виниловой пластинке с яркой наклейкой кубинского ритма. Ведь в чем-то Паша прав. Всё меняется, и всё - проходит. - Миклавчич! Ебанный ты трус! Я скину адрес. Не хочешь, не приезжай, но Мишки - не будет. «Не будет» щелкает, как выстрел. Ударяет в ребро. Гильза отскакивает со звоном. Раскаленная, падает на пол. Когда бы они, долбанные братья, зеркала, близнецы, чего-то не понимали? Это Паша не понимал. Не ценил? Каждый получает только то, что он заслуживает. Ничего кроме. Только плохо от осознания, насколько твои друзья – лучше, честнее, смелее тебя. В пятницу вечером Паша застегивает рубаху перед выдвижным зеркалом. Заливается «рабаном». Ради настоящего, пульсирующего в сердце чем-то большим, нежели «нажраться и расползтись», одноразовый Леша может и подождать. «Мишки – не будет». Bonjour, tristesse. _______________ * Здравствуй, грусть (фр.) ** ИАБ