Repete

Десять из десяти, что про мартини Туманов пошутил. Или его представления о «жемчугах» в очередной раз разошлись с суровой действительностью ночной неспящей столицы. Паша расплачивается с таксистом, на зябком ветру одергивает пиджак, с легким удивлением смотрит на толпу, митингующую у входа, понимает, что ни хауса, ни стриптиза в исполнении накачанных мальчиков с упругими задницами здесь не будет. Будет давка, куча наваленных друг на друга потных тел, речитатив бакинских рэпперов и выпивание горячительного со студентиками, бессмысленное и беспощадное, много-много раз. Почему нельзя сидеть на жопе ровно, почему нужно обязательно бросаться грудью на вражеские танки и делать себе категорическое «больно» ради фантомов старой дружбы, ради того, чтобы Тонечка не плакала, а Костенька не обижалась, Паша не может рационально объяснить. Может иррационально: несмотря на то, что это настоящий пиздец, детка, твои лучшие друзья, они - твои единственные. И весь корень зла не в том, что вас так много связывает, не в том, что тебе больше некуда податься и некому отдаться, а в том, что ты боишься их потерять. «Юра, мы все проебали. Бессмысленные люди. Мальчишки без семьи. Мы выросли в поколение, которое ничего не ценит, ни о чем не мечтает, ни на что не надеется, но ко всему готово. Дети Стивена Кинга с кукурузных полей? И пусть у них Джиперс-Криперс, зловещие облака над головами и ужас, надвигающийся на них со всех сторон, они до последнего будут держаться вместе? Они друг друга не предадут?». Паше хочется рассмеяться. Один незапланированный доктор, явивший себя миру на древнем курортном пляже, и - что в сухом остатке? Пятничная туса с Тумановым вдвоем. Стылый ветер забирается под тонкую материю пиджака, небо темнеет, наливается венозно-бордовым, августовский закат над Москвой постепенно гаснет, музыка глухими волнами качает «телок и тачки», - чтобы Костик сюда приехал, его нужно в дугу загнуть. Но он прав. Он выбрал совсем другой окоп. Правильный. Там, где изначально собрались только goodfellas. Плохие парни этой ночью намерены со студентами пить. Паше кажется, что Тоньку необходимо прямо сейчас чем-нибудь тяжелым взять и уебать. Для того, чтобы удушить резидента голыми руками, сил достаточно. Остается найти. Позвонить и обматерить? Эффект будет не столь сногсшибательным. Подняться по ступенькам наверх, протиснуться сквозь толпу, отсчитать косарь за вход и обнаружить у бара? Самое оно. После холода на улице залитое потоками вибрирующего света клубное пространство обволакивает алкогольным жаром. Развернуться негде. Рубашка на спине моментально промокает. Пот чувствуется даже в ямке над верхней губой. Пробиться к запруженному бару выглядит сверхзадачей. Бакинский речитатив присутствует, но издали полностью заглушается людским гулом. Зато тело раз за разом прошивает только низкочастотный бас. Он подстраивается под сердцебиение почти до болезненной судороги. Мимо проплывают разрисованные флуоресцентными красками лица. Ни иначе, как Орфей нисходит в ад. Оркестр при опускании в глубины бездны стонет партиями дьявольских струнных. Действует на нервы. И то, что Леша-с-Рожественки условно забронирован, уже кажется удачей. Снять здесь кого-нибудь – вызов, стрекочущий в носу азарт, брошенное в глаза «слабо?», но гарантированное качество куда предпочтительнее сомнительного дилетантства. И даже новизны. Паше не двадцать лет, чтобы неловко толкаться и не попадать в такт с девственниками из категории «ха-ха, ну, давай, что ли, попробуем, ага». Теперь эти бесславные времена далеко. И если подумать, последний раз в пассиве он был… одну жизнь назад? Духота сауны, скользкое жирное тело, гладкое дерево под бедрами, заломленные за спину руки, властно вцепившиеся в горло пальцы – то, что хочется не вспоминать. Но вспоминать – о чем? О том, как Миша опустился рядом с раскладушкой на колени. Еще не снимая парки, пахнущий сиреневым снегопадом, январской ночью, разлитой водкой, уткнулся холодным носом в темную ямку на сгибе локтя? Под грязно-розовым небом, буравя безлюдный, торжественный парк, выла сиреной далекая «скорая». Снежинки летели в голые окна пустой студии: отец отрекся, заплатил за то, чтобы в его уважаемой семье урода-извращенца больше не было. Честная сделка. Ампутация права на возвращение. Зачем об этом вспоминать? Паша сглатывает горечь под языком. Вкус прошлого. От того, что Миша никогда не предавал. Просто «никогда» оказалось не вечно. Ничто не вечно. Так о чем жалеть? Но первое: Тонька действительно виснет у бара. Кудрявые волосы зачесаны на макушке, стянуты кожаным ремешком и простой черной резинкой, цепочки/медальончики бродяги Дхармы блестят в зеленом свете, майка – не майка, джинсы, ботинки – о принятом здесь дресс-коде он мог хотя бы предупредить. Паша среди этого ада и погибели, маек, мешковатых штанов и раскрашенных в боевые узоры девушек – импозантный дипломат. Бонд, Джеймс Бонд. Приодевшийся на прием к британской королеве. Вызывает опасный блеск пролетарского негодования в осоловелых глазах. И второе: не о чем жалеть. - Вот только скажи, что стола у нас не будет, и я тебя прямо здесь прикончу, - перекричать рокот, бас, скандирование, читаемый в микрофон текст – значит выложиться наполную. Паша пальцем показывает бармену на прямоугольную бутылку с темно-янтарным, горячим, налегает на стойку локтем. Тонька поворачивает голову, брови поднимаются, в глубине застеленных зеленым светом зрачков зажигается неподдельная радость, то, ради чего стоило сюда приехать, то, ради чего и стоит вообще куда-то приезжать: - Блядь, ты… ты… я же поверил, что ты…, - он начинает смеяться, не отпуская стакана, обнимает за плечо, родной, счастливый, сияющий, словно начищенная монетка, тычется лбом в лоб, ерошит волосы, и не поддающееся идентификации пойло грозит плеснуть Паше за воротник. «Я поверил, что ты не приедешь»? Драм-машина чеканит бас. Бутылка с бренди звякает о кромку стакана. Освещение перещелкивает на мертвенно-синий. За спинами у бакинских гангстеров на сцене идет раскадровка последней по новостям войны. Делай революцию, промывай мозги, пока у тебя есть менеджеры, кэш и силы. Глобальное чувство общности, присущее рок-фестивалям, электрогитарам и заводящему ритму, не захватывает. Пусто-пусто на костяшке домино. Но Паша смеется. Делает долгий первый глоток. Горечь к горечи. - Если бы я знал, я бы тебя сразу уебал. Ты просто охуел, дарлинг. Это ад. - Нет, всего лишь пятница, - тонкое, струящееся, «Дель Маром», в ямке между ключиц и там, где сонная артерия на шее, кисточки белых прядок щекочут ухо, голос тягучий, с хрипотцой. – И не Пушкин, да. Но зато какой драйв, детка. Почувствуй себя живым. Костик. Ленивый бог. И как всякий бог – совершенный. Дизайн – рокер-плохиш. Медальончик с акульим зубом покачивается на перевитом шнурке, в светлых глазах – беспрецедентная ебанутость, уже в действии. На обнаженных руках крупно выделяются выступившие ручейки голубых вен. Но вся рвань обманчива - шмоток Алентов понабрал с последней коллекции. Тот случай, когда у впечатлительных папиков с кабинетами, парящими над морем ярких столичных огней, твердо встает. И не только у папиков. Шальная мысль: иногда, после второй бутылки, хочется увидеть его в одних татуировках. И чтобы больше ничего. Стилизованные линии, черные полосы, капельки воды на голом животе. Иногда хочется знать, как он умеет. Коронный, до гланд, со льдом. - Черт, дорогой, ты на блядки или просто настроение хорошее? – Паша окидывает его одним взглядом, с ног до белой взлохмаченной головы, прищуривается пристрастно. Тот, кто поставил на Костика десять лет назад, не ошибся. Тощий до прозрачности Алентов и тогда был брендом. Странно, как сильно, до щенячьего обожания, Паша сейчас ему рад. Даже его извечной злоебучести. Но для злоебучести - не было бы причин. «Собака бывает кусачей…». Под исконно алентовским, царапающим, издевающимся – не dolce vita. Грязи и отчаяния Костик видел в разы больше, чем все здесь присутствующие, вместе взятые. Для него модельный бизнес был билетом в Лас-Вегас, страшным, безумным и единственным шансом не скатиться на дно. Но. То, как владельцы агентств ебут своих бесправных протеже, снимают их в двадцатиминутном хардкоре для любителей «пожестче», с ошейниками и наручниками, Паше можно не рассказывать. - Сплю на новом месте, приснись жених невесте, - Костик об этом никогда и не рассказывает. Чокается со стаканом Миклавчича запотевшей бутылкой пива, обнимает за плечи обоих, и Пашу, и Тоньку, - напиться сегодня хочу, господа офицеры. Как матушка бывало. В полное говно. Блядская жажда. Помнить о том, что будет дальше, не желаю. Поэтому не давайте Мишелю меня останавливать, очень вас двоих прошу. Бьет под дых. Слишком резко. Слишком больно. До темноты в глазах. Пальцы леденеют. Под тяжелым взглядом Паши – прямо в его бесстыжие невинные глаза – Тонька допивает свое индейское пойло за два стремительных глотка. Ресницы у него длинные, взор устремлен в вечность. Слишком крепко обнять? Взбодрить раскаленными иглами под ногти? «Мишки не будет», да? Блядь, кому ты это сказал? - Не переживай, детка, я вместе с тобой нажрусь. И тоже в полное говно. – Сквозь зубы. – Судьба нам сегодня, Кость. До реанимации. – Бесит. Бесит. Бесконечный бит. Духота. Жар. Толпа. Голос осекается, хрипит:- Счастливые молодожены когда приедут? То, что доктор попрется за Мишей даже в ад, ясно, как день. А потрахаться после пьяными в такси? Как вишенка на торте. Только этот кремовый, ванильно-приторный торт Паше сейчас растирают по лицу. С хозяйственным мылом не отмоешься. Раздражение. Механический зуд накрученной заводной игрушки внутри. - Мы все вместе приехали. – Тонька. Тискает пустой стакан. Браслет на запястье переливается плазменным синим. Руны, значки с месопотамских плит, фигурки с ворот Иштар. Оберег. Амулет. Да сколько в нас ебанутой трансцендентности, я тебя умоляю. Народу слишком много. У бара – давка. Паша опрокидывает в себя новую порцию холодного огня. Залпом. Через пару лет, если не скатится в дерьмо, место станет культовым. Займет срединную нишу площадками для больших денег и теми кабаками, куда валит пролетариат. В белом свете со сцены Миша оборачивается. Чувствует взгляд затылком, позвоночником, всем телом. Словно внутри у него датчик, чуткий радар. Глаза – темные. Он смотрит на Пашу. Лика права. Но она не знает. Даже не представляет себе. Как течет по венам это поганое, сладкое, обжигающее: «Поиграем, Мишка? Докажи, что больше меня не хочешь. Покажи, вдолби, объясни, как же, ну, как же ты больше не мой?».