Repete

Почему — нет? Сыграть на деньги мафии в казино? Поставить на зеро все, что тебе не принадлежит? Прекрасно понимая, что белый шарик может проскочить, и все, ожидающее дальше, - вечное бегство от вооруженных парней? От Микки-одиночества, Джонни-гитары* и Билли-проебанная-дружба. А что ты хочешь выиграть? Какой большой куш собираешься сорвать? Теперь, когда твой бывший настоящий друг, человек, который тебя никогда не предавал, но слишком устал ждать проблеска понимания в глазах, - подходит, жмет руку, и холодом, Генерал-Морозом, обжигает ладонь. Вопреки духоте до отказа заполненного клуба от этого пожатия веет дыханием зимы. Пять дней, проведенных наедине с бронзовым памятником Идеальному Мужику, ни для кого не проходят бесследно. Меняют взгляд. И в глазах у Миши, впервые за все время, что Миклавчич его знает, - абсолютная пустота. Похожа на заснеженное поле. Ничего. Сережа не иначе, как зомбирует. Пять дней подряд приручает. Кормит с ложечки медовым, тягучим теплом. Подходит к Паше тоже. В синеватом свете улыбается, крепко сжимает руку, надавливая между указательным и большим. В ястребином профиле — непробиваемая уверенность в том, что ничего плохого теперь не случится. Сереже, как и решившему ужраться до автопилота Костику, нравится в этом аду. Ему хочется чувствовать себя молодым. Потому что Миша рядом. Скидка в десять лет. И Сережа щурится на голые металлические ребра перекрытий под потолком, весело разглядывает размалеванных девчонок, перекрикивает бит, бас и людской рев: - Сто лет в таких местах не был, - поправляется, потому что и так понятно — с его любовью к консерваториям и итальянской неоклассике, всё вокруг — диковинное шоу: - никогда не был. Отдать ему? И даже не потолкаться? Пожелать долгого счастья, суррогатных матерей и приятной жизни вместе с Мишей в лояльном Роттердаме? Ага, щаз. Десять раз. Это кто у кого еще алмаз регента прикарманил? Это кто здесь еще третий лишний? Справедливо будет, если Миша сам решит. Пусть докажет, что Паша ему больше не нужен. Но чуть позже. А сначала неплохо бы и по мелочи разобраться. Паша сдавливает влажное от пота плечо Туманова с такой силой, что после на коже выступят синюшные полосы. Тянет вниз. Орет в закудрявленное черными прядями ухо: - Тоня просто спец по местам, где проебать вечер, правда, любимый? Сейчас борзо покажет мне, где здесь можно «припудрить носик». На Мишу не смотреть. - Не запудрись, Мэрилин, - Костик допивает свои хмель и солод, шоуменским жестом целится горлышком бутылки в Пашу: «да, мальчик, ты миллионный посетитель нашего порно-портала», - утопить мою печаль мне обещал. - Я от своих слов не отказываюсь, детка. – Подтвердить. На Мишу – не смотреть. - Мы в чиллауте сядем. - А здесь есть чиллаут? - приятная неожиданность, хуле. Алентов себе не изменяет, скалится, царапая: - Надо вовремя приезжать, малыш. Костя такая Костя. И надраться до бесчувствия ему нужно, чтобы просто не чувствовать, в каких формах забирают с рокера-плохиша свои деньги его кредиторы. Сережа этого не ощущает и не понимает. Миша – да. Не смотреть. Бакинский рэп разрезается сэмплом из «Калины красной» Шукшина. В мысли неожиданно затягивает совершенно ни к месту, что-то стебное, приветом из безвозвратно ушедшего детства. «Нону Мордюкову знает все страна». Где и когда это было, Паша уже не вспомнит. Танцующая тектоник внутренняя механическая игрушка, этакий робозаяц из серии «Ну, погоди», зловеще клацающий квадратной челюстью и помигивающий лампочками глаз, никуда не исчезает. В неожиданно пустом и вопреки общей пролетарской обстановке народившегося клуба действительно жемчужном туалете Тонька заводит шарманку извинений: - Я серьезно думал, что ты не приедешь. Они тоже не собирались. «Они». Это о докторе Сереже. Значит, незапланированно пересеклись. Зачем надо мыть руки, выдавливать на ладонь пахнущее персиками жидкое мыло, Паша тоже не может рационально объяснить. Может иррационально. - Тот, кто оправдывается, всегда тем самым признает свою вину. – Паша смотрит на Тоньку через зеркало. Туманов крутит на запястье браслет с рунами. Поднимает глаза. Вид: разодравший диван на поролон и ошметья Шарик. Который теперь прячет глаза и виновато виляет хвостом. Почему у них у всех какие-то невообразимые представления о честности. То, что Миклавчичу, инаковому, знающему, что, как мисс О’Хара, он «украдет, убьет, но не будет голодать», сложно понять. Тоньке не нужно извиняться. Не нужно ничего объяснять. Но он прислоняется лопатками к мраморной плитке. Снова начинает крутить магический оберег. Губы кривятся. - Я не против Серебряникова, он хороший мужик, но, блин, если ты вынуждаешь выбирать… «А я вынуждаю?» - … то я выбираю тебя. Чтобы вытереть руки, Паша надирает себе целый ворох салфеток. Собственное отражение в зеркале заставляет улыбнуться. С этим миланским пиджаком в здешних реалиях предложение «не выебываться» от правильных пацанов может прилететь быстрее, чем предложение «поебаться» от неправильных. И тогда национальная русская забава «махач» им будет обеспечена. Потому, что Паше не жеманный пидор, не слащавый мальчик для битья и консерваторию не любит. Мама объясняла, что все споры можно решить словами. Жизнь как-то научила, что нет, ни хуя. Но уточнить: - Ты вроде как лицензию мне даешь? Тонька снова поднимает глаза. В резком мертвенном свете ламп у загара появляется зеленоватый оттенок. Но зато глаза – чистая искрящая бирюза, красивый оттенок. - Вроде как на что? - Вроде как на все. Туманов трет губу: - Блин, Паш, я не хочу чтобы вот так закончилось. Ты со своим: зачем нам встречаться. Как серпом по яйцам. Взволнован. Расстроен. Когда они вообще в последний раз говорили нормально? О главном? Старые песни о главном. Длятся, длятся, скоро будет припев. - Иди. Я подойду сейчас. Не заблужусь. Паша сжимает края тумбы с раковиной. После того, как, на миг впуская глухой ропот клуба и волны музыки, закрывается дверь, смотрит своему отражению в глаза. Вот прилетит волшебник на голубом вертолете, отвесит всем по килограмму счастья, каждому - по полному кульку. А, да пошло оно все. «Ты уже решил». Нет пути назад. В чиллауте свой маленький танцпол, уютная обстановка американского «Кафе Дон’c Плам», сиреневые и розовые блики переливаются на стенах, почти машина времени в киношные восьмидесятые, о которых собственное представление – неправдивое, но яркое, как пленка техниколор. Костик, без остановки накачиваясь из алкогольной батареи, спорит с Сережей, о чем-то, что началось у них не сегодня, но вызывает обоюдный неподдельный интерес. Бородатые Сократы с гипсовых бюстов на профессорских столах нашли друг друга. Алентову можно отказать в образовании, но в начитанности – не откажешь. Сережа в таком освещении выглядит старше и солидней. Надо признать, что мужик он все-таки красивый. И умный. Много повидал. Умеет говорить. С ним должно быть интересно. Поспорить. Поговорить о сложных вещах. Базовое понимание обеспечено. По умолчанию. Но Миша в споре не участвует. Слушает рассеянно, вертит в длинных пальцах пустой стакан. Наговорились они с доктором? Между сексом и домашними заботами? Или им все еще есть о чем друг другу рассказать? Темы ведь неисчерпаемы. Вся прошлая жизнь. Севший с краю Тонька подвигается, но Паша заруливает на другую сторону, выключает фоновый звукоряд, садится к Мише, ближе, еще ближе, бедром к бедру, снимает со стола бутылку, оценивает этикетку, отвинчивает крышку, чокается с Алентовым – помнит, что обещал. Пальцы у медвежонка длиннющие. Фиксируются на стакане. Бедро твердеет, железно. Миша не ожидает, что Паша сядет рядом, как в старые добрые времена. Удивленно оборачивается. Обеспокоенно смотрит в лицо. «Что?» Паша прижимает кромку бокала к нижней губе. Щурится. Улыбается. «Ничего». - …ты не знаешь пощады. У тебя есть только черное и белое…, - голос доктора Сережи прилетает из другого мира. Тихий релакс окутывает блюзовыми нотами, покачивает сиреневые праздничные блики. И Миша улыбается. Пока еще только уголками губ. Ставит стакан, кончиками пальцев подталкивает его по столешнице к бутылке. И снова – короткий взгляд: «Что?» «Ничего». «Ничего?» «Ничего». Но улыбка уже зажигается в светлых глазах, там, где странный, завораживающий контраст зрачка и радужки. Губы ее не пускают. Но Миша улыбается, с сопротивлением, «не хочу, не буду» - царевна-несмеяна геройски пытается сохранить кислую мину, пока Иван-дурак щекочет ей пятку пушистым пером. Паша не отрывает бокал от губ, смотрит на него. Глазами - по предательски розовеющей скуле, крыльям ноздрей. На периферии – полупьяный взгляд Костика. Сережа ничего не видит – сидит с другого бока, зато глаза Алентова красноречивы: «Блять, только не это, вот только не это!». Игнорировать. До последнего. Наплевать. Наплевать. Наплевать. Потому, что под ложечкой – текущее вверх чувство восторга, ощущение праздника, сладость азарта. «Ты же мой, да? Погляди мне в глаза, скажи, что нет». Миша хмурится. Миша отворачивается. Пытается выбраться. Но скулы краснеют сильнее, лихорадочным, рассерженным. Он сейчас злится на самого себя. За то, что хочет повернуться. Посмотреть в глаза еще раз. Не выдерживает. Поворачивается. «Что?». «Да вот это, дурачок», - Паша касается его скулы. Их жестом стирает невидимую корочку крови с носа. Ловит за подбородок. Нахуй всё, нахуй всех, пусть докажет, что ничего, кроме них, не имеет значения, пусть тоже сыграет на последние деньги мафии в казино. Если с крыши – шаг, то – вместе. Сцепив мизинцы. Паша наклоняется к его губам. Теплое дыхание скользит по щеке, не исчезает. Кому он решил лгать? Губы приоткрываются навстречу. Зачарованный ребенок в королевстве страшных, взрослых чудес. Невысказанных обид. Вечных прощений. Целовать его вслепую. Долго, больно, с жаром под коленками, с чувством пьянящего восторгом, здесь, сейчас. И Паша — целует. За столиком – тяжелая тишина. То ли ошарашенная, то ли просто нулевая. Доктор Сережа краснеет так, словно у него подожгли лицо. До невыносимой боли. Глаза темнеют. Страшные. Тоньку замораживает. Теперь Туманов понимает, на что дает лицензию. Костик не доносит новую порцию священного зелья до рта. Миша может остановить напалм. Отшутить. Рассмеяться. Отстраниться, откинуться на спинку дивана: «Вспомнили прошлое, Паш?». Миша должен это сделать. Обезвредить детонатор, накрыть телом пластидную бомбу, отпустить с миром всплывшую глубоководную мину, чтобы все здесь в клочья не разнесло. И Миша не делает. Ничего из этого. Закрывает глаза. За шею тянет голову Паши к себе. Жадно. Раскрывает губы языком. Мало? Ему всегда мало. Еще? Еще.