Repete

Нет, не прет его под доктором Сережей. И кого он, спрашивается, все время пытался обмануть? Не себя ли самого? А теперь сжигает за собой последний оставшийся для отступления мост, щедро поливает из канистры булькающим бензином, чиркает спичкой, бросает ее за плечо. Под ураган рванущего пламени целует. Полностью отключившись от сиреневых бликов чиллаута. «Есть ты, только ты, и кроме тебя — ничего». Рука не отпускает затылка. Язык устраивает целый географический квест на грани боли. После недельного воздержания доставляет так, что сразу не получается вдохнуть. С ним никогда и не бывало по-другому. Первая, самая сильная любовь. С всей ее неубиваемой верой в лучшее. Со всем ее неистребимым желанием прощать. Миша и после долгого поцелуя вновь приникает к губам. Не может оторваться. Уже на все согласен. Не обращает внимания на косые взгляды из розоватого свечения техно восьмидесятых, скрещенного с хаусом нулевых. Не обращает внимания на то, что доктор Сережа все сильнее сдавливает в руке стакан. Пальцы от напряжения белеют, сведены судоргой, как у коченеющего покойника, стекло треснет сейчас. В расширенных зрачках ошарашенного Тоньки — пугающая чернота. - Нет, ну, ни хуя себе, - Костик отмораживается первым. Вцепляется в край столешницы, чтобы встать. Центр равновесия и устойчивости у него сейчас капитально сбит. Залитое внутрь топливо усаживает Алентова обратно. На ногах, чтобы твердо, Костик уже не стоит. Невеста отключится в пьяный сопящий сон еще до того, как такси довезет ее до «нового места». С такой перспективой становится совершенно не ясно, как она вообще собралась сегодня отрабатывать свои долги. Тело не подчиняется. Простые команды «встать, въебать одному, потом другому» игнорирует. Но голова у Костика пока светлая. Матушкин генофонд. Чтобы Алентов сразу перестал трезво мыслить, ему целая цистерна нужна. Паше хочется смеяться. Потому что для единственного желанного здесь парня он снова «король всех школьных вечеринок». И Мише тоже наплевать. То, что случится после, ему не важно. Завтра будет завтра. А сейчас… Увести его. Похитить. Сдернуть новобрачную прямо из-за свадебного стола. Украсть корону Российской Империи, грабануть Форт Нокс? Уйти безнаказанным? Уделав при этом ФБР, ЦРУ и полицию штата Кентукки? Да как два пальца об асфальт. Паша поднимается. Миша поднимается за ним. После жара клуба ледяной воздух августовской ночи не хуже вытрезвителя. На улице от тачек — хаос слепящих огней. Сбежать по ступенькам, словно Золушка, но не теряя туфелек — терять их незачем, потому что принц рядом — тоже съебывает с королевского бала, обхватывает пальцы, трет большим горячую ладонь. Пахнущий выпивкой, сандалом, с классическим галстуком, повязанным на шее поверх очередной угарной футболки. Твой, теперь только твой. Пойдет за тобой на край света. От осознания этого по венам течет дикое вино. Паша ловит такси. Можно двумя сбежавшими с последних пар студентами ринуться в вояж по незнакомым барам, бешено целуясь в каждом интимном уголке. Можно снять комнату на одну ночь и трахаться так, словно на рассвете они оба умрут. Но вопрос «куда дальше?» снимается сам собой. Миша договаривается, диктует водиле слишком знакомый адрес, и у Паши — не те карты на руках, чтобы возражать. Он не собирается сегодня возражать. Миша захлопывает дверцу, щурится от яркого света неоновой рекламы. Отвернутые лацканы пиджака твердыми уголками колют подбородок, ямки на щеках сигналят об улыбке. Где доктор Сережа? Кто это был вообще? Паша откидывается на сиденье, чиркает по носу, и Миша качает головой. Смеется. В глазах – никаких заснеженных равнин. Солнечный свет. Весеннее небо над старыми улочками нежно любимого города. То, для чего никогда не хватает слов. Все слова бедны. Их смыслов и оттенков слишком мало, чтобы объяснить. И Миша улыбается. Иначе. Из плывущего света центральных улиц заглядывает в глаза. Останавливается взглядом на губах. Хочет целоваться. Похуй на ростовского мужика за рулем. Похуй на то, что два месяца жизни с доктором сейчас догорают синим пламенем. На все наплевать. Паша проводит большим пальцем по его скуле. Возвращение домой. С главным призом регаты под полой плаща. Ты победил. Празднуй. В темной студии Паша снимает свой пафосный пиджак, включает подсветку, расстегивает манжеты, заворачивает рукава рубахи по локоть. Вытаскивает из бара два широких стакана. Отвинчивает крышку с бутылки виски. Романтический ужин для двоих, с тщательно подобранными букетами из белых роз и создающими интимную обстановку свечами – это что-то не для них. В первый раз потрахаться, падая в подушки и с ужасом замирая от внезапной тишины на кухне, где родители Миши обсуждают прошедший день? Или устроить разнузданную еблю, так, по пьяни, между клубом и душем, похмельем и нежеланием ничего вспоминать? Пусть сегодня всё будет иначе. Миша останавливается у фотопортретов на кирпичной стене. Кончиками пальцев ведет по гладкой, отсвечивающей бумаге, шутливо здоровается с каждой из моделей: - Привет, Надя. Привет, Ира. Привет, Катя. – Доходит до последней, новой: - А ты, красавица, кто? Паша ставит бутылку обратно в бар. На мгновение фиксирует свое отражение в зеркале. Несет оба стакана к вешалкам, передает в протянутую руку один, отпивает пьянящего, бьющего в нос темным ароматом, из другого, подсказывает круглым завиткам там, где затылок переходит в шею: - Марина. Волосы Миши пахнут лекарственными травами, прохладно щекочут нос. А живот под тканью футболки – горячий, отдает в ладонь частящим сердцебиением, поднимается, опускается в такт дыханию. Миша не пьет. Оборачивается. Близко-близко. Заглядывает в глаза, пока рука Паши гладит, чертит, едва задевая кромку ремня. - Наш Маринусь? Легкое удивление, но никакого волнения. Можно даже попиздеть за жизнь. Ровным, спокойным голосом. Но тело уже вытягивается в струнку, ощущения концентрируются на пальцах, он же – неизлечимый алкоголик, твой лучший друг. И дыхание у него стабильно исчезает. Прижать к себе сильнее. Потереться носом за ухом. Кожа мочки – нежная-нежная. Как шелк. - Ага. - Черт, ничего себе ты из нее сделал секси. Снимок просто порвет эти наши интернеты, - он говорит, чтобы отвлечься, но стискивает запястье, направляет руку под твердую кромку, и не Паше тут давать по съебам, включать задний ход. Сережа сейчас в агонии. Ради этого. Миша глубоко вдыхает, по телу идет жаркая, лихорадочно-бредовая волна. Коленки у него – ватные. И в каждой венке – болезненная слабость. Заводит. Возбуждает. То, как он поддается, задерживает дыхание, закрывает глаза, подчиняется любому движению. - Меня здесь мало. Стилисты, правильный свет. – Паша касается губами виска, поддается настойчивому требованию расстегнуть мешающий ремень, обхватить, спрашивает: - Ты чего дрожишь? Холодно? Шепотом. С озадаченной заботой напуганного огненным лбом и температурой старшего брата. Ему не холодно. Ему жарко. Страшно. Он поддается заданному ритму. Дышит через раз. И на губах только слабое: - Блять… Тихо засмеяться. Прошептать в раковину уха, не останавливаясь, чувствуя, как по крови разлетается искрами алкогольный фейерверк: - Быстрей? - Д-да. Спросить про Серебряникова? Попытать, помучить, как в дурных играх с плетками и наручниками: «Тебе нравилось с доктором?». «Айболит доводил тебя до дрожащих губ?». Зачем, если Паша знает ответ? Ни с кем. Ни разу. Такого. Не было. Миша оборачивается, обвивает шею руками, в сумеречном свете из бара тянется к губам. Слепо, жадно. Расстегнутый, расхристанный, целует скулы, шепчет то, что звучит в нем сердцебиением: - Блять-блять-блять… Совсем, как тысячи сигарет тому назад. С подрагивающими пальцами, торопливой борьбой с пуговицами, молитвенным целованием ключиц. Трудно ли быть для кого-то богом? Да нет, ни хуя. Пока Миша целует шею, Паша медленно допивает вискарь. По глотку. К голым окнам студии приникает непроницаемая чернота. Фонари складываются в мерцающие цепочки – светочи среди полной темноты. Неспящий город поднимает в небо самолеты, звенит бокалами, свивает белые ленты своих шоссе. Далеко, над кронами парка, на кромке крыши высотного комплекса сияет кириллица неоновой рекламы. Эти буквы метров десять в высоту. Светятся призрачно-синим. И если долго на них смотреть, не моргая, - больно глазам. Виски окутывает язык холодной горечью. И то ли от алкогольного опьянения, то ли от того, что Миша трется носом в ключицы по-собачьи, в теле растет знакомый, требовательный жар. Желание. Удержать скользящего вниз по груди, животу вдоль расстегиваемой рубахи за плечо. Увидеть непонимающий взгляд. Зрачки – огромные. Полностью уходят к краю радужки. Кошка в темноте. - Нет. По-другому. Я так хочу. Чтобы по каждой жилке – кончиком языка. Чувствовать, как это сводит с ума, отключает всякий контроль, заставляет выгибаться навстречу. До того, чтобы он начал умолять, стягивать простыни пальцами, вжиматься в них щекой. Раз за разом. Не позволяя кончать. Разве Паша не умеет? Так. Разве не сделает? Сейчас. «Сегодня твой вечер, детка». «Твой внеплановый день рождения». Я так хочу.