Repete

Капли тяжело срываются с карниза, взрываются, разлетаются на брызги, звонко бьют прямо по вискам. Каждый звук отдается дробным эхом в зудящей голове. Сырой сквозняк из приоткрытого окна омывает босую ступню, пощипывает большой палец, пробирает неприятным ознобом, словно по позвоночнику, намеренно издеваясь, раз за разом проводят тающим кубиком прозрачного льда. Это похмелье, мама. Растущая ненависть ко всему живому. Желание взять и тихо умереть. Или хотя бы закрыть тянущее льдистым холодом окно. Отрезать насилующую мозг барабанную дробь по жестянке подоконника. Свернуться намертво в коконе одеяла. Надышать себе необходимого тепла. Надышать – можно, свернуться – не получится. Соединенные в замок ладони зафиксированы на груди, под бедрами острые коленки, под затекшим боком – обнимающая рука, твердые соски касаются голой спины. Двинуться некуда. Чтобы не задеть. Паша смотрит на плывущие над кронами парка темные ладьи облаков, бусины капель на оконном стекле. Тело разламывается. Каждая мышца ноет. С непривычки становится не по себе. Ложками Паша давно ни с кем не спал. Как? Да никак. Неудобно. Словно он насильственно обездвижен, капитаном Бладом жарится под солнцем тропических колоний в деревянном воротнике. Сухо шуршат листья пальм. И голова раскалывается. Содранная кожа на спине, красные пятна под набрякшими веками, тепловой удар. Понять бы еще кто. Хотя бы вспомнить, как зовут. С остальным – можно и не пытаться. Вместо памяти – чистый лист. Иссиня-белый. «Корона Экстра», экспортная «Столичная», Jameson, черт его знает, что там было еще. Сейчас нужно просто расцепить сжатые на груди пальцы, дошлепать до джинсов, вытащить из кармана пачку шейпа и закурить. Только от дыма на сто процентов затошнит. От одной мысли уже тошнит. - Блин, я надрался вчера, да? – горло болит. Голос хрипит, словно запись на поцарапанной магнитной пленке. Губы напряженно ноют. Не иначе, как предался ночью французскому пороку и, пожалуй, не один раз. - Но зато мой друг – лучше всех играет блюз, - тихий смех стелется по коже. Голос знакомый – до боли, Мишин. Миша ласковым котенком-несмышленком трется колючей щекой о плечо. Приникает сильнее. Кажется, до рассвета не спал, держал в руках, слушал сонное, пьяное дыхание, периодически зарываясь носом в волосы и прижимаясь губами к скуле. Его же за уши не оттащишь: обниматься, прикасаться, тыкаться лбом в лопатки, внедряться в зону комфорта – «Я здесь, я тут». То, что Паша не выносит. Дочкой разбойницы из «Снежной королевы», утирая ринитный нос грязным рукавом, дергать узду гордого оленя, пинать жмущихся к стене, перепуганных лисят. «Телячьи нежности». Вставить, кончить, ничего при этом не обещая, никого при этом не обманывая, по крайней мере, честней. Но. Оглушает. Миша? Черное лицо Серебряникова. В контраст белым пальцам на боках толстостенного стакана. Раздувающиеся крылья ноздрей. Неоновый свет московских реклам. Гладкий живот под пальцами. Желтый морок постельных сумерек. Прикушенные губы. Шарик, ты балбес. Задумчиво подышать в наволочку на подушке. Поинтересоваться, с холодеющими пальцами, с колючим шаром перекати-поля, вшитым в поджатый живот: - Мы сильно? Миша устраивается острым подбородком на плече. Осчастливленная монахиня, повстречавшая в лесу роту солдат. «Спасибо, Господи, и досыта, и без греха». Но он не смеется. С близкого расстояния разглядывает ресницы, брови, изгиб губ. И во взгляде – эта страшная, странная, необъяснимая никакими законами физики нежность. - Если будем так каждую ночь ебстись, меня надолго не хватит. Не смеется. - Он умер на двадцатом оргазме? - Но абсолютно счастливым. – Все-таки тыкается горячим лбом в плечо. – Если бы ты только знал, как долго я этого хотел. Иронично изогнуть бровь. Рассмешить. Сделать что угодно, лишь бы снять эту взрослую откровенность в его голосе. - Умереть на двадцатом оргазме? Небо за брызгами дождя на стекле – темное. С сизыми облаками. В сырой мгле парит черная птица. В студии хлопает рама. Внизу под окнами стук каблуков. В голове надсадно растет белый шум. Подержать фильтр в пальцах – уже необходимость. Миша снова трется скулой. - Остаться. Никуда не уходить. Не позволить. Не позволить ему выговориться. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю? С ссорами, ненастроением и ненавистью? Он выдержит. Психолог. Стратег. Маг восьмидесятого уровня. У него любящая, лояльная семья. Если не считать отношения Маши, Павлик там – второй сын. Свобода? «Семейка Аддамс»? «Семейка Аддамс». - Я покурю и кофе сварю. Ты не вставай. Я принесу. Холодный пол обжигает ноги. От дыма действительно начинает тошнить. С тлеющей сигаретой в углу рта, Паша вытаскивает кружки. Грохает донышками по полированному дереву стойки. Ира-Катя-Надя-Маринусь смотрят с непередаваемым презрением: пока закипает чайник, Паша у них на глазах влезает в свитер на голое тело, застегивает ремень. Кофе только растворимый. Бедняцкая пыль в самом низу фигурной банки. Засыпать в чашки пятьдесят на пятьдесят. Залить кипятком. Ты же этого хотел? «Да не этого! Только не этого!» Не жесткой необходимости прямо сейчас что-то решать. Звенящую голову хочется расколоть. Пару раз приложиться к стене, чтобы выбить растущий гул. Кому и что ты вчера доказал? Пристрелил обоих. Может быть, троих. Двоих – не до смерти. И теперь, что, добить? Втолкнуть боевой патрон в револьвер, приставить к виску, нажать на курок? Миша шлепает босиком по холодному полу. Знает студию, как свои пять пальцев. Где что лежит. Где чего не лежит. Черный хлеб с зачерствевшей коркой. Масло. Широкий зазубренный нож. Просвечивающие бутерброды. Для Паши. Для себя. Веточек петрушки не хватает. Столового серебра. Но Мише всё нравится. Он моментально находит тарелки, о которых Паша даже не подозревал. Сервирует завтрак. Дует на кофе. Фыркает. Прислоняется к высокой стойке спиной. В одних часах. Паша забывает в очередной раз тошнотворно затянуться. Ну, если честно, в последний раз лет десять назад, на пляже в Строгино, когда они сдуру пошли со студентками купаться. Больше при свете дня, в относительно трезвом состоянии души – никогда. Всю эту стремительную, сильную, гибкую стройность. Дым сигареты липнет к языку. Свобода? - Миш? Он жует дилетантский бутерброд. Уплетает за обе щеки. Запивает кофе. - Мне нужно вещи забрать. Заеду по дороге в Ашан. С твоими привычками мы через неделю с голода помрем. - Миш, подожди. – Паша докуривает шейп сразу до фильтра. Тошнит сильно. Пульс стучит в голове. «Никакой ты мне не Бом». По ком колокол звонит? – Может, из-за одного-то траха не стоит съезжаться, а? Я к этому морально не готов. Он жует бутерброд. Большим пальцем стирает блестящее масло с верхней губы. Как-то неестественно спокойно вытаскивает из лежащего на стойке «шейпа» сигаретку. Что случилось? Ничего. Просто Пашка в своем репертуаре. Десять минут красивого цинизма. Выебать на глазах у Сережи – это да, пожалуйста. А отвечать за сделанное – морально не готов. Миша закуривает. И на голом фоне сигаретка между указательным и средним – совсем по-блядски. - Леша? Капли с карниза барабанят по подоконнику. Дзыньк. Дзыньк. - Какой Леша? – Удивление. - Не знаю, какой Леша. Леша, который звонит тебе в четыре утра. Он тебя ждал. Все тебя ждут. Долго. А я уеду сейчас. Можно только кофе допью? - Блять, Мишка… - Нормально все. Классно поебались. - Миш… - Да не говори ты ничего! Он одевается в полной тишине, только капли разбиваются о подоконник. И в парке далекий собачий лай. Миша влезает в холодную футболку, надевает джинсы, застегивает пиджак, запихивает галстук в карман. Идет к двери, пока Паша добивает вторую сигарету. Останавливается. Медлит. Отстукивает по фанере кончиками пальцев одному ему слышный ритм. Французский неореализм? Авангард? Бесконечный блюз Чета Бейкера, саундтрек к фильму новой волны? Оборачивается. Спрашивает: - Пообедаем завтра вместе? Ты мне только позвони. Всегда. Сдохнуть. Лечь и сдохнуть. После того, как закрывается дверь. Щелкает автоматический замок. Нужно пойти за ним, нужно что-нибудь сделать, но Паша садится на диван. Сдавливает виски ладонями. Мудак. Ничего между ними не меняется. Если только декорации. Мудак. Пять минут. Десять. Холодная, пеленающая босые ноги тишина. Трель звонка заставляет подняться. Вернулся? Отмотать пленку назад, забрать сказанные вслух слова. «Да прости меня, прости, я исправлю всё, я дурак». Алентов бьет. С порога. В скулу. До черноты в глазах. Так, что в носу сразу взрывается саднящей болью. Нокдаун. Мультяшные, пляшущие звездочки над головой можно ловить. Только гул в ушах. И нерезкий, расплывчатый свет. «Всем выйти из сумрака». В нижнем слое сумрака Тонька бросается наперерез. Обхватывает Костика за плечи, теснит обратно к двери, не позволяет совершить убийство. - Сука, какая же ты сука! - Алентов рвется. – Не мог без этого, да?! Не мог?! На губах жидкое, с железным вкусом. Полная ладонь крови. Колени панически слабеют. Медленно меркнет свет. Сгущается. Словно Паша в толще воды. Дойти-доплыть до дивана. Сникнуть на пол. Это из носа? Почему так темно? Тонька тянет Костика назад. Орет. - Хватит! Уебищные братья. Паша смеется, запрокидывает голову, чтобы остановить душное, свербящее: - Да не держи ты его. Один другого не лучше. Два еблана. Никогда бы вас не встречать. Тонька оборачивается. Ошарашенно. И в глазах у него – страшное, ледяное презрение. Пустота пустоты. Такая, что бьет сильнее. Такая, что становится ясно: пиздец их многолетней дружбе. Всему – пиздец.