Repete

Рубашки с сандаловых вешалок – на дно кожаного саквояжа, туфли, тенниски, пиджаки, бритва, зубная щетка - туда же, ничего не забыть, даже напоминания о себе не оставить. Всё спокойно, ровно, не закуривая. Подчиняясь внутреннему метроному. Щелчок-щелчок. Туда-сюда. «Вы не слышите того, что вы играете. Это великая музыка». Голос Федоровой сухо звучит из тишины. Мать обнимает, десятилетнего, расстроенного, на деревянной веранде дачи, шепчет, чтобы «старая мегера» не услышала: «Не переживай. Она со всеми такая». Тридцать августов назад. Никого уже нет в живых. А сухое сопрано мегеры по-прежнему звучит. И руки трясутся. Зубная щетка улетает в раковину. Серебряников прислоняется лбом к серо-синему кафелю ванной, закрывает глаза, отсчитывает пятьдесят выдохов, пятьдесят вдохов, опускается на пол. Слушает собственную игру. Черные клавиши. Белые клавиши. Музыка спасающая. Музыка вечная. Не способная заглушить поднимающийся в груди, от ребер к сжатому горлу, смех. Влюбился, как школьник? Сентиментальный дурак. «Давай, поднимайся, пошел, Сергей Дмитриевич, вон. Давай, вставай». Туфли, тенниски, пиджаки, бритва. Номер такси. Полчаса дороги. Бросить все в прихожей. Поехать на смену. У Ланской операция в понедельник. Все лишние мысли – отставить. «Давай, Сергей Дмитриевич, на кушетке поспишь». Щелкает метроном. От матового плафона на кафельной стене лежит световой круг. На минуту тишину нарушает пилящий рев моторов по пустому проспекту – нарастающий издалека, словно крещендо, гром. Гонщики ночные. Проносятся мимо. И снова – глухая, объемная, топящая в себе тишина. Даже мыслей никаких. «Хорошо быть навеки спрыгнувшим. Только пальцы чуть-чуть дрожат»? Нет, не чуть-чуть. Дергано вибрирует по капиллярам. Не сжать руку в кулак. Да и не подняться. Пока не отпустит граничащая с апатией слабость. Усталость наваливается на плечи бетонным саркофагом. Титановой сферой. Попробуй-ка удержать, вытолкнуть ее со дна наверх. А сколько планов было. Впервые в жизни, на долгую перспективу, с радостью выстроенных, нежно лелеемых. Иванушка ты дурачок. «Это было навсегда, пока не закончилось»? О, да и перестань себе пиздеть. Ничего не начиналось. Вот Павлик был. Щенок блядский, одна особь. Щелкает метроном. Звонко. Слышно. Ночь уходит. Час, два, три. Только никакого рассвета нет. Сомкнувшаяся над головой, сырая темнота. «Давай, Сергей Дмитриевич, поболит-поболит, перестанет. Вставай. Поднимайся». Не поднимается. Так и сидит на полу ванной. До рассвета? Над утренним проспектом – гул первых машин. А ведь осень. Всего один шаг от нее. Заметет дорожки в парке клиники кленовая листва. Потянет с искусственного озера туманом. Утром идешь и словно плывешь в ледяном молоке. Душ, кофе. Поднимать себя с кушетки невероятным усилием воли. Включив Сибелиуса, бегать по Осеннему бульвару. До тех пор, пока не начнет сбиваться сильное сердце в груди. Миша закрывает дверь. Промокшие волосы надо лбом вьются. Пиджак на плечах темный, сырой. На щеках, на скулах – капли. Под дождем он, что ли, шел? Кварталов десять? Похуй на шнурки. Похуй на все. Не вынимая озябших рук из карманов, сталкивает кеды, наступая на задники. Сгребает мокрые, грязные, щечкой босой белой ступни к этажерке под сюрреалистическим пейзажем. Вытирает лицо рукавом. Проходит мимо Серебряникова. - Поебались? – Усмехнуться, изничтожить презрением не получается. Получается с больной, щемящей ноткой. - Да. Мертвым голосом. Другу, который меня не спас. Миша включает воду в ванной. Отворачивает кран душа. Стаскивает пиджак. Снимает одежду. Становится под бьющие кипятком струи. Стирает волны утреннего холода с лица. Сильное сердце в груди вздрагивает? Вязко. Начинает снова стучать. Сначала робко, после быстрей, быстрей. Это Миклавчич сделал невозможное? Выгнал? Вернул? Неужели, правда, сделал? - Завтракать будешь? - Нет. Павлик сделал невозможное. Вернул. Вернул домой. Миша выключает воду. Шагает из ванной на коврик. Длинноногий. Не вытираясь, одевается в чистое. Снова идет мимо. Больно ему? Он залазит под одеяло, заворачивается, поджимает ноги, только темный хохолок волос торчит. Грохот моторов на проспекте растет. Проснулась Москва. Златоглавая, языческая, милосердная, жестокая. Это новый день начался. Ритм-энд-блюз. Симфония большого города. Металлический блеск Останкинской телебашни. Шелест воды на Ленинградском шоссе. - Я хочу, чтобы ты знал. – Серебряников садится у ног, смотрит на торчащий хохолок. – Это неважно, что вот так возвращаешься. Во мне ничего не изменилось. Я не хочу тебя терять. Не могу. Я не говорил тебе, как счастлив, когда ты рядом. Я так мало тебе сказал. Но с тобой все по-другому. Ты лучшее, что у меня есть. - Не надо. – Глухо. Из одеяла. - Что? - Унижаться не надо. - И не думал. Это правда. Мы взрослые люди. Если скажешь сейчас мне уйти, я уйду. Если скажешь остаться, останусь. Просто хочу, чтобы ты знал: даже если ты скажешь уйти, во мне ничего не изменится. Это тоже правда. Быть может, именно та правда, которую я сам до конца не понимал. Проспект ревет. Сигналит. - Я люблю тебя таким, какой ты есть. И мне от тебя ничего не нужно. Ни обещаний. Ни клятв. Ничего. Только останься со мной, Миша. Пожалуйста, останься со мной.