Привилегия шпаги

ГЛАВА 8 ПОСЛЕ ТОГО КАК МЫ УЗНАЛИ ПРО ПОДРУГУ ЛУЦИЯ ПЕРРИ, ЖИТЬ СТАЛО НАМНОГО ИНТЕРЕСНЕЙ. Когда дядя начинал что-то властным тоном нам с Маркусом говорить, в духе «да что вы знаете в свои-то годы», мы изо всех сил старались не хихикать. Ведь кое-что мы знали, чего даже он не знал. Ещё мы без конца обсуждали всё увиденное и услышанное. Я считала, что та леди была далеко не глупой, поэтому-то и не принимала предложение Перри. Она знала о его наклонностях, знала, что он тут же потеряет к ней интерес, стоит ей согласиться. Маркус же, наоборот, был уверен, что она ничегошеньки не знала о его тайной жизни, иначе бы даже не порог не пустила. У него было много догадок, одна другой краше, даже предполагал, что она на самом деле она Луцию сестра, так что поцелуи были вполне допустимы, но разве что они. - Он насквозь порочный и не исключено, что это у них семейное. Я сухо ответила, что склонность к пороку вовсе не обязательно должна быть наследственной. Мы могли бы узнать, кому принадлежал дом. Это можно было бы без труда сделать – прийти к ним на порог с письмом, якобы не по адресу, и с пристрастием расспросить служанку. Или соседних служанок… Мы обсуждали такой план, но ничего так и не сделали. Это и вправду были не игры, а скорее, вызов. Было интересно застать Луция с подругой, что-то выведать о них. Что они значили друг для друга? Что скрывали? И почему? Мы хотели добыть их тайные секреты; разузнать то, чего никто не знал, то, что они ото всех прятали. Мы хранили бы эти секреты, как редкое сокровище. К тому же, у служанки было косоглазие. Вполне возможно, ползать по кустам поздно вечером опасно для здоровья. Спустя несколько дней Маркус сильно простудился. И пока он лежал в постели, дядя прислал за мной. Я застала его в личном кабинете вместе с Флавией, этой безжалостной обитательницей поместья, на пару с которой он издевался на другими и решал какие-то математические задачи… по крайней мере, именно этим они всё время и занимались, когда я видела их вместе. Сегодня они собирали какую-то башню… или часы, трудно было понять, и я не стала спрашивать, чтобы мне не начали читать целую лекцию. На мне был мой прекрасный плащ. Погода наконец-то стала тёплой, можно было его носить, откинув за плечи, не боясь забрызгать грязной водой из луж. Когда я вошла, Флавия бросила на меня взгляд и произнесла: - Ага! Знаю. Мы вполне можете преуспеть на сцене. - В какой роли? – спросил мой дядя, - она ничего не может запомнить. В битве с датами сражений и коронаций всегда терпит полное поражение. - Я знаю стихи, - ответила я, но никто не обратил на меня внимания. - Ну, если Вы не заметили, в городе есть лишь два места, где нужны дуэлянтки – это поместье Тремонтен и театр. В театре на них своеобразная мода. - Дуэлянтки из театра не умеют фехтовать, - сердито ответил дядя, - знают только пару движений и прыгают по сцене, сверкая ногами. И чопорно добавил: - А Кэтрин – прекрасная фехтовальщица, всегда, между прочим, скромно одетая. - Три ярда шикарного бархата не выглядят сильно скромно, - ответила Фалвия, но я поняла, это он про то, что я не сверкаю ногами. - К слову о театре, - произнес дядя, - не хотите ли сходить на спектакль? - Я? – пискнула я. - А почему нет? У меня там есть ложа, можете ею воспользоваться. Спектакль начнется днем. Вам следует сходить. Счастливо провести время! Я ждала, что он ещё скажет, ибо роль доброго дядюшки у него не особо получалась. - А когда представление закончится, Вы, возможно, захотите пойти за кулисы и встретиться с актрисой. - Той, которая играет роль дуэлянта? Он что, хочет, чтобы я показала ей, как драться? Ни за что! - Нет, с той, которая играет его возлюбленную. Её зовут Чёрная роза. Я хочу передать ей кое-что. Он подал мне расшитый парчовый мешочек, внутри которого позвякивало что-то весьма тяжелое. - Это золотая цепочка. Надеюсь, Вы с ней не убежите. Передайте её Черной розе. Она поймёт, от кого и что это значит. Но если кто-то что-то спросит, это просто подарок от Вас лично, в знак признания её дарований. - Она и вправду так хороша? Дядя слегка улыбнулся: - Лучше всех. - О, боже, не надо пошлых мыслей, передайте вон ту деталь… да нет же, маленькую. Растяпа! - От растяпы слышу! ВОТ ТАК ВОТ Я И ОЧУТИЛАСЬ В ТЕАТРЕ ВПЕРВЫЕ. Из-за расписных колонн и яркого фасада на первый взгляд его можно было спутать с каким-нибудь храмом. Но выдавала огромная надпись над входом, которая гласила: «ПАРЯЩИЙ ОЛЕНЬ, ТЕАТР, ГЕНРИ СТЕРЛИНГ, АКТЕР/УПРАВЛЯЮЩИЙ» В самый последний момент герцог сообразил - раз никто не должен знать о том, что подарок от него, то сидеть в его ложе мне не стоит. Так что он дал мне денег подкупить билетера и получить место в партере напротив сцены. Ну и денег на закуски и ещё на что-нибудь. Девушка в платье с глубоким вырезом продавала орехи. Я купила кулек, только так волновалась, что забыла про него. В своём чудесном плаще и в новой шляпе с пером, которую Бетти откуда-то вынула прямо перед моим уходом, мне самой казалось, что я актриса. Билетер обратился ко мне «сэр», и я не стала его поправлять. Меня принимают за мальчика, так почему бы не насладиться мальчишеской свободой? Здесь, судя по всему, не было никаких запретов. Мне не терпелось увидеть актрису со шпагой. Был ещё день, но на сцене уже зажгли свечи. На ней было видно огромную кровать с пологом. В глубине сцены виднелись высокие занавешенные окна, туалетный столик и ковер. Видимо, это была женская комната. Заиграл оркестр и публика притихла. Потом на сцене появилась женщина. Послышался чей-то вздох – она была очень красивой. Тёмноволосая, с большой грудью, в великолепном розовым платье с оборками. И лишь скромная нить жемчуга поблескивала не белой шее. - Нет, спасибо, - обратилась она к кому-то за сценой, наверное, к служанке, - я сама лягу. Послышалось тихое причитание. Женщина сняла плащ и положила его на кресло. Её движения была наполнены такой приятной усталостью, что сразу можно было понять – она где была допоздна, приятно провела время, и теперь наконец хотела отдохнуть. Она неторопливо вынула из волос пару шпилек. На её спину, как живой, обрушился огромный каскад волос. Потом она потянулась к застежке на жемчужном ожерелье. И вот, когда мы наблюдали за этими чудесными интимными моментами, искренне веря, что они предназначены лишь для наших глаз, из-за пышных пологов и занавесей её спальни кто-то вышел. Кто-то страшно красивый и со шпагой. Его голос был тёплый и густой, как горячий шоколад. Но дыхание у меня перехватило не из-за этого. - Леди Стелла, прошу, позвольте… Я вцепилась ногтями в ладонь, чтобы не закричать от восторга и беззвучно призналась повторять строчки вместе с актерами. Я их все знала наизусть, с самой первой главы моей любимой книги. Фабиан задул свечи одну за другой. В полутьме сцены было видно, как он привлек Стеллу к себе, а потом они скрылись за пологом кровати. Позади меня послышался радостный женский возглас. Полог висел без движения, но музыканты заиграли какую-то лёгкую и приятную мелодию. Когда сцена закончилась, появилась служанка и стала поднимать портьеры и занавеси, сначала с окон, а потом с кровати. Стелла лежала одна в постели, её темные волосы рассыпались по пышной белой ночной сорочке. Она встала и подошла к окну, которое было слегка приоткрыто, как будто кто-то выскользнул из него, не закрыв. Она повернулась к нам, и, смотря куда-то поверх зрителей, прикоснулась к волосам и произнесла: - Я была девушкой вчера. И вот я женщина теперь. Ничего более странного я в жизни не чувствовала, когда увидела, как момент, принадлежавший только мне одной, играли на сцене живые люди. На сцене, перед множеством других людей. (Я дала книгу почитать Маркусу, но когда попросила его вернуть, он ничего не сказал, потому что либо она ему не понравилась, либо он её даже не открыл.) Шпаги появились во время дуэли Мангрува и Фабиана в часовой башне. Генри Стерлинг неплохо играл. У него определенно получилось передать образ и харизму Фабиана, а актер, игравший Мангрува точно знал, как обращаться со шпагой. Было даже странно увидеть, как он бросил оружие и в страхе убежал. Мангрув был совсем не похож. Во-первых, он был слишком маленький, а должен ведь был быть выше Фабиана, который у Генри Стерлинга прекрасно получился, особенно когда он говорит леди Стелле, что рад тому, что ребенок от Тирьяна (а это не так), ведь его семя проклято, как и говорил Мангрув… Ну что ж, нужно признать, было бы сложно найти актера ростом выше, чем Стерлинг. И во-вторых, у Мангрува должны быть усы, ведь в сцене, где он целует леди Стеллу, ей от этого очень неприятно. Но про усы они забыли. Тем не менее, эта шикарная актриса, которая играла леди Стеллу, без сомнения, та самая Черная роза, отлично изобразила отвращение. Он так согнула пальцы рук за спиной, что сразу было видно, как ей противно. Тирьян. Не знаю, что про него думать. Если хорошенько присмотреться, можно было разглядеть, что его играла женщина. Но все обращались с ней как с мужчиной, называли мужским именем, так что, тут, наверное, придется смириться. Она ходила немного размашисто, и не по-женски держала голову, к тому же, у неё были обрезаны волосы. Целая голова коротких кудряшек! Даже в книге в Тирьяне была заметна какая-то мягкость, из-за которой он начинал тебе нравиться настолько, что кажется и неплохо бы было, если бы Стелла выбрала именно его, а не его друга Фабиана. Актрисе хорошо удалась её роль. Она убедительно так смотрела на Стеллу, когда та не видела, и отстранялась, когда Стелла погружалась в раздумья и всё такое. Может быть, они просто не смогли найти актера, у которого Тирьян получился бы лучше. Она очень красиво смотрелась со шпагой на боку, я не могла дождаться, когда она начнет участвовать в дуэлях. Тирьян дал клятву Фабиану, и оба исчезли со сцены. Все зааплодировали. Я с нетерпением ждала, что будет дальше, но ничего не происходило. На цене никто не появлялся, заиграл оркестр, а зрители принялись разговаривать и вставать с мест. Я было начала переживать, что что-то произошло, но, как оказалось, никого больше происходящее не волновало. Снова появились продавщицы с орехами и цветами. Некоторые продавали заколки в виде маленькой черной розы или шпаги, чтобы зрители могли приколоть их к шляпкам или рукавам, и показать таким образом, какая из актрис нравится больше. Актрису, которая играла Тирьяна, звали Виола Файн. Мне хотелось купить заколку со шпагой в её честь, но я подумала, что раз мне нужно увидеть Черную розу, было бы уместней купить заколку с розой. В итоге, я так и не решила, какую купить, а купила отпечатанное в черно-белом цвете изображение Генри Стерглина в роли Фабина, на котором он прикасается ко лбу как бы в печали. Цветные у них тоже были, но они стоили дороже. Я подумала, что могу и сама раскрасить, надо только попросить дядю купить мне акварель. Оркестр задул в трубы и все стали рассаживаться по своим местам. Вторая часть постановки была похуже предыдущей. Слишком много выбросили, например, про то, как Стелла участвовала в скачках и про кошек на крыше. Вместо этого актеры долго рассуждали о любви, чего никогда не было в книге. Да и сами их речи были не ахти. Я стала приглядываться к Тирьяну. Виола Файн должна была быть похожей на мужчину, а не на женщину со шпагой. Однако именно женщиной со шпагой она и была, если подумать. Как и я. Только вот фехтовать по-настоящему она не умела, только делала вид, мой дядя был прав. С такими длинными паузами между движениями, она бы недолго прожила на настоящей дуэли. Интересно, ей нравится играть мужские роли? Она сама так решила, когда только взошла на подмостки? Решила по-мужски шагать по сцене в развевающемся плаще, или же на самом деле она хотела играть Стеллу и других героинь в блистательных нарядах, роскошных кудрях и сказочно сверкающих, хотя и точно ненастоящих, драгоценностях, ради которых мужчины (как они сами утверждают) готовы были умереть? Не у меня одной в зале замерло дыхание, когда Тирьян подошел к Стеле, чтобы её поцеловать. «Сегодня ночь Вам удалось то, что не смогли десять тысяч отважных мужей.» «Тогда, - тихо прошептала Черная роза, хотя мы каким-то образом всё слышали, - я покажу, что может одна только женщина». Она прижалась к Виоле, которая закрыла глаза в ожидании. Черная роза подвинулась ближе, и тут широко открыла глаза, потому что на сцене появились подручные Мангрува (вместо кошек). Наверное, быть актрисой было не так уж и плохо. Я фехтовала лучше, чем Виола, верно ведь? Может, кто-нибудь напишет сценарий для меня, про героиню, которая дралась на шпагах, пережила много приключений и переодела множество платьев. Может, Генри Стерлинг сыграет страстно в меня влюбленного, который верит, что я люблю только лишь шпагу, хотя на самом деле я умираю от страсти к нему. Или, может, Виола сыграет героя, а я – героиню, которая переоделась в мужское платье, чтобы быть с ним рядом, а потом… А что потом? В конце у нас будет дуэль, и мы убьем друг друга. И зрители будут рыдать, точно так же как они рыдают, когда Тирьян обнимает и утешает Стеллу, которая думает, что это Фабиан, хотя тот уже принял яд, но Стелла про это не знает... Только вспомнишь эту сцену - и уже хочется плакать! А как ещё Виола встала, оглядываясь, с кем сразиться, но никого рядом нет! Какое отчаяние в её глазах! Её, наверное, было очень одиноко в тот момент, да? Все вокруг повыскакивали со своих мест, принялись хлопать в ладоши и бросать на сцену цветы, орехи, носовые платки с отпечатками поцелуев… и плакать! Какая-то девушка позади меня говорит подруге: - Я смотрела этот спектаклю уже одиннадцать раз, и каждый раз обещаю себе, чтоб не буду плакать, и каждый раз – плачу. - И я, - ответила та, - каждый раз надеюсь, что всё кончится по-другому, но каждый раз одно и то же. О, вон и она! На сцену, с трагическим достоинством, вновь поднялась Черная роза. Она глубоко вдохнула и низко поклонилась публике, колыхнув своей дивной грудью. - Я сейчас умру, умру! Ах, возьми меня за руку! Разве она не чудесная? Я отправила ей уже с десяток писем, но она ни на одно не ответила, – задыхаясь произнесла та же девушка позади. Я с усмешкой подумала о золотой цепочке, которая сегодня поможет мне попасть в гримерку. Между тем, это оказалось не так просто. У бокового входа на сцену стоял привратник, и уже несколько человек столпились около него, тоже пытаясь попасть внутрь. Почти все они были с букетами, некоторые из которых, надо сказать, были весьма недурны. Парочка самых пышных были в руках у ливрейных лакеев, чьи хозяева дожидались в своих каретах, через открытые входные двери наблюдая, чем всё кончится. Было поздно идти искать букет, поэтому я решила обойтись без него. Я протиснулась вперед, прижавшись к какой-то даме, у которой на смахивавшей на тюрбан шляпе висела цепочка с маленькой серебряной шпагой. Она отшатнулась от меня, как будто я её укусила: - Как вы смеете, юноша! - Простите… - заикаясь, в растерянности, пробормотала я. Будь я юношей, прижиматься так к женщине было бы немыслимой наглостью. - Я не… не волнуйтесь, я леди, как и Тирьян. В смысле, как Виола. - Пра-авда? – оглядела она меня с головы до ног, - это новая причуда такая? - А я бы не отказалась так почудить, будь я посмелее, - сказала богато одетая леди с крохотной серебряной шпагой на бархотке, которая стояла рядом с ней, - как Вас зовут, милая? - Кэтрин. - Это настоящая шпага? - Вам нравятся шпаги, Кэтрин? Сзади на нас напирали, так что эти две дамы почти навалились на меня. От них пахло пудрой и дорогими духами. Их единственное оружие было размером с палец, но я уже отступала, как будто шпаги были настоящие, а я была безоружной. Я наступила на ногу привратнику. - Ой, - вскликнул он, - нечего тут искать. Что Вам нужно? Я обернулась и посмотрела прямо в его суровое лицо: - Меня зовут Кэтрин Талберт, я хочу увидеть Черную розу. - Вы и ещё полгорода, - проворчал он, - слушайте, юная особа, хорошая попытка, но роль Тирьяна уже занята. Если хотите играть, приходите в другой день. Господин Стерлинг принимает молодых актрис только утром по вторникам. - Пожалуйста, я ненадолго, мне только лишь передать ей вот это… - я показала ему мешочек, так, чтобы он хорошенько расслышал звяканье внутри. - Рад за неё, - угрюмо ответил он. Какой-то агрессивный слуга стал пихать ему под нос букет оранжерейных цветов, и пока привратник пытался отбиться, я сунула ему в руку монету, и, хихикнув, извернулась и проскользнула мимо него за дверь. Уловка, которая всегда срабатывала, если я хотела стянуть что-то с кухни пока повара были заняты. Внутри открылся какой-то другой мир. Одновременно дикий и спокойный. Настоящий и вымышленный. Всё вместе и сразу. Пахло маслом, воском, пóтом и древесными стружками. Там были только что сколоченные декорации и причудливые полотна, множество появляющихся и исчезающих людей, над головами которых где-то далеко в клубах пыли скрывался потолок. Мимо меня прошли два друга Фабина, на одном из которых всё ещё была верхняя часть сценического костюма. - Мне это до смерти надоело! Он каждый раз так делает. Нарочно, чтоб я жалко смотрелся. - Конечно же, дорогой, он тебя боится… У стены стоял реквизит из постановки: канделябры из спальни Стеллы, бархатное кресло Мангрува, сундуки с корабля и алебарды стражи. Одна из ни них была в руках мастерового, который кричал кому-то: - Совсем с ума сошли, как я вам сделаю ещё одну лошадь до завтра? Я же не племенная кобыла какая! Приколотите на место, как было, а ему скажите, что я этим уже занимаюсь. - Простите, - потянула я его за рукав, - мне нужна Черная роза. - Вон там, - он кивнул в сторону двери напротив и снова потряс алебардой, - и скажите им, чтоб были поосторожней. Это же не настоящая лошадь! Дверь была чуть приоткрыта. Я остановилась перед ней, пытаясь отдышаться, прийти в себя и понять, что делаю. Я услышала женский голос: - О, боже, ты красивее всех на свете. Роза, прошу тебя, только один поцелуй. Послышалась усмешка. Я узнала этот низкий голос, такой же, как в сцене, где Стелла на балу. - Почему нет, ты так старалась? Зашуршали одежды. Тихое мурлыканье. Потом второй голос, который был не стеллин, театрально и с насмешкой произносит фразу из спектакля: - Я была девушкой вчера… Я осторожно заглянула внутрь и увидела знакомую голову с каскадом черных волос и ещё одну, с ворохом светлых коротких кудряшек – очень близко друг к другу. Это был поцелуй из «Дуэлянта, которого никто не мог убить», поцелуй, который Тирьян очень хотел получить, но не получил. И вот наконец это произошло, Стелла целовала Тирьяна, а я смотрела. Едва дыша, я поднесла руку к губам. Виола всё ещё была одета в костюм Тирьяна, а Черная Роза уже переоделась в какой-то более просторный наряд. Пальцы Виолы запутались в волосах Черной Розы, прижимая ту ближе. Она слегка застонала, и я, думаю, тоже. Я почувствовала что-то странное, вот там, где штанины сшиты. Ничего подобного я раньше никогда не чувствовала, и это было именно в том месте, где мужчины прячут своё сокровище. О, боже! Мне одновременно было и холодно, и жарко. Я что, из-за этих мужских платьев и дуэлей, превращалась в мужчину? Может, и с этой актрисой уже произошло то же самое, ведь она тоже носила мужское платье, и шпагу, и коротко стригла волосы… Мне же никто ничего не сказал! Что же мне делать! Если у меня там что-то растёт, я, скорее, умру…Я очень осторожно засунула руку в бриджи, но не нашла в них ничего такого, чего раньше не было. А надавила сильнее, чтобы убедиться наверняка, и от неожиданного приятного чувства перехватило дыхание. Было неописуемо хорошо, совершенно точно. Мне вдруг стало всё равно, что именно у меня между ног. Даже если там что-то растёт, мужчины же никогда не жалуются, верно? И вообще, если это и есть то самое счастье, за которым они всё время гонятся, то, пожалуй, я тогда не откажусь от новой части тела. Я вдруг вспомнила о Маркусе. У него же тоже есть такая штука. Надо его спросить, как ею пользоваться. И неплохо бы, если бы он ещё и показал. И я ещё немного нажала, чтоб наверняка. Я закрыла глаза. У меня в голове Тирьян целовал Черную Розу, а Виола – Стеллу. Вот бы задернуть шторы, свернуться калачиком в постели и снова прочитать книгу, представляя, как эти двое целуются и целуются, только уже после спектакля, когда началось самое интересное. Я так и стояла, застыв, не думая ни о чём, лишь бы всё это никогда не кончалось. Но оно внезапно закончилось, и мне пришлось взяться за дверную ручку. Они уже не целовались, а лишь смотрели друг на друга. - Ты всё ещё женщина, - произнесла Черная Роза, - не обманывайся из-за шпаги. - Спасибо, но я знаю, на что нужна шпага, - хрипло ответила Виола. - Осторожно, не увлекайся. Их обожание может сильно вскружить голову, но недолго потом остаться ни с чем. - Кому как, дорогая, - ответила Виола, поправляя сюртук, - но я-то точно знаю, как себя с ними вести. Роза тряхнула головой: - Тебе и вправду всё равно? - Что именно? - То, что они от тебя хотят, когда ты его играешь? - А почему нет? Мне нравится играть. А тебе разве нет? - Конечно, но в полноценном спектакле. Я не даю частные представления. - Поэтому и не знаешь, что теряешь, - и она повернулась к двери. Я собралась с силами и постучала. - Роза, тебя ждет восторженная публика! – беспечно бросила она, проходя мимо меня. У меня всё ещё краснели щеки, и я неровно дышала. - Входите, - протяжно произнесла Черная роза. - О, боже! – добавила она, увидев мой мужской наряд. - Я… это не то, что Вы подумали. Я настоящая. - О, - вымолвила она. А потом снова повторила, но уже другим тоном: - О, я поняла. Ты девочка герцога. - Он вот это прислал, - потной ладошкой я выловила из кармана мешочек и протянула его ей, пытаясь не смотреть в глаза. Черная роза была очень высокой. Она посмотрела на меня, встала, подошла к двери и заперла её, а потом вернулась на прежнее место. Она достала цепочку, ты была сплетена из нескольких более мелких, очень тяжелая и длинная. - Весьма дорогая вещь, - сказала она и повернулась спиной, убрав волосы, - не поможете примерить? Она должна была, наверное, знать, что я утону в её волосах. Она пахла так, как никто на земле. Я поцеловала её волосы, прикоснулась к её руке, которой она придерживала локоны. Роза повернулась и наклонилась ко мне, а я поцеловала её в губы. У неё были очень мягкие, теплые и нежные губы. Я почувствовала при этом, как она улыбается, и не могла не улыбнуться в ответ. - Понятно, - произнесла она, повернувшись и опустив волосы. Потом она снова обернулась ко мне и ещё раз поцеловала, но на этот раз невинно, как мать. - Как тебя зовут, милая? - Кэтрин. Кэтрин Талберт. - Что ж, Кэтрин, спасибо за этот подарок. - Это от моего… - Я не про украшение. - О, - лицо начало заливаться краской, но я стойко держалась. Значит, мой поцелуй был не так ужасен и ей понравилось. Я-то думала, что всё сделала не так. Она взвесила подарок в руках. - Он очень щедрый, Ваш дядя. И очень внимательный. Пожалуйста, передайте ему… раз уж мы здесь одни… передайте ему, что скоро у меня для него кое-что будет. - Он любит мужчин, знаете же, да? - Как и я, - улыбнулась Черная роза. Она протянула руку и откинула назад мои волосы: - Вы очень милая девушка, Кэтрин. Вам понравился спектакль? - Да, очень. - Приходите ещё, в следующий раз я лучше сыграю фрагмент «…и вот я женщина теперь». Сегодня у меня не очень хорошо получилось. Хотя часть с Мангрувом на лестнице была очень неплоха, я подумала…» В дверь резко постучала. - Это мой костюмер. Вам лучше поспешить, скоро тут будет битком набито. Я вышла. У меня как будто тело испарилось, так легко я себя вдруг почувствовала. Но не сказать, что было очень уж приятно, ведь я отлично помнила, где нахожусь. Я прислонилась к стене и смотрела, как костюмер открыл дверь перед какими-то хорошо одетыми джентльменами с цветами. Послышался ликующий голос актрисы: - Дорогой мой! Сколько времени прошло! Где же вы были… Я пошла прочь из театра. Шла долго, только не в сторону Приречья. Когда остановилась, то поняла, что стою напротив дома возлюбленной Луция Перри, той, которая расписывала фарфор. Последний раз, когда мы тут были, я хотела убежать, как только те двое начали целоваться на диване, а теперь мне очень-очень хотелось увидеть, что же там было дальше. Мне захотелось подойти к её двери и стучать до тех пор, пока она не появится со своими кисточками в волосах и не пригласит попить чаю. А потом я бы спросила её, понравилось ли ей то, что она делала с Луцием, и делала ли она это ещё с кем-нибудь, и если да, то почему? Но мне не хватило смелости. И перелезть через стену я тоже не могла, потому что на мне был мой лучший наряд. Да и даже если бы могла, то наверняка бы увидела только как она расписывает фарфор. ТЕРЕЗА ЛЕЖАЛА НА СОФЕ В СВОЕЙ СТУДИИ И ПЛАКАЛА. Она уже почти успокоилась, когда в комнату вошел Луций, взъерошенный после короткого сна в её спальне и бессонной предыдущей ночи кое-где ещё. - Мне нужно идти. Двоюродный брат ждет меня играть в карты, и я уже слишком много раз придумывал отговорки, чтобы не приходить. - Иди тогда, - ответила Тереза, неловок сунув в карман конверт, но её голос прозвучал так неестественно, что даже она сама заметила. - Что это? - Ничего. Просто ещё один счёт. - Ты плакала. - Нет, просто тёрла глаза, вот и всё. Краска попал что ли… - Тебе нужны деньги? - спросил он, садясь на софу, а заодно и на накидку, которая уже помялась и промокла от её слез. - Что случилось? – снова спросил он, протягивая к ней руку. Она посмотрела на его руку так, словно та её сейчас укусит, но всё же ответила: - Это от родственников Роди… то есть, от родственников мужа, я хотела сказать. Это они шлют мне письма. Не стоило бы их читать, если честно, они пишут одно и то же. Что не вернут моё приданое, или точнее, что от него осталось, потому что я от них сбежала. Вот и всё. Между ними стоял заваленный художественными принадлежностями столик. Луций опустился на колени и довольно театрально снова протянул к ней руку: - Выходи за меня. Знаю, я незавидный жених, но у меня есть имя, которое сможет тебя защитить, и настоящая преданность. - О, Луций, - посмотрела она на него и засмеялась, хотя слёзы всё ещё лились, - О, Луций, нет. Нет, я не могу. - Что, я слишком безнравственный на твой взгляд? Но я могу исправиться. - Не надо исправляться. Ты ещё хуже, чем я, и мне это нравиться. - Тогда выходи за меня, и мы будем навеки безнравственной парой. - Не могу. Он так глупо выглядел, стоя на коленях, что она уже меньше плакала, и больше смеялась. - Ну пожалуйста, Тереза. - Я не могу, просто не могу. Даже если бы хотела, не смогла бы. - Почему? - Потому что мой муж всё ещё жив. Он опустил руку и, всё ещё стоя на коленях, внимательно посмотрел на неё: - Твой муж умер. - Нет. Я бы очень этого хотела, но он жив. - Ты сказала мне, что он умер. - Я этого не говорила. Просто я рассказала так, чтоб ты так подумал. - Как будто я сам ничего не узнавал? Никто уже много лет не слышал о Родрике Травельяне. Она сунула руку в карман и вынула конверт: - Тогда кто пишет мне все эти письма? Её любовник взял в руки письмо. Тереза наблюдала, как он разворачивает бумагу, пробегает глазами по строчкам, и как потом его лицо искривляется от отвращения. - Это дикость… Отвратительно. Он не может… какая мерзость! - Верно, они его заперли под замок, но держать в руках перо он всё ещё в состоянии. - И как он тогда эти письма отправляет? - Это они за него их отправляют, его семейство. Они не хотят расторгать наш брак, хотят, чтобы я к ним вернулась. - Господи, зачем? Она протерла глаза и вздохнула. - В наказание, думаю, ведь самого главного они от меня не дождались. Они ещё сказали, что после того, как я сбежала, ему стало хуже. Считают, что ему полегчает, если я вернусь. - Тому, кто такое пишет, уже никогда не полегает. Почему ты не развелась с ним до того, как сбежать? У тебя бы тогда были свидетели, ты бы смогла… Он выхватила письмо у него из рук. - Ты думаешь, мне хотелось свидетелей? – отрезала она, - думаешь, мне хотелось, чтобы все знали, что он со мной вытворяет? У меня нет ни семьи, ни денег… Думаешь, кто-то бы мне поверил, если бы я отправилась в суд и рассказала там правду? Моё слово против слова мужа и всей его семьи? Она металась по комнате, как комета, а Луций смотрел на неё: - Прости, - произнес он. Она бросилась в его сторону, как будто хотела ударить, но он не шелохнулся, и Тереза обняла его крепко-крепко и не отпускала. В ТЕНИ ДОМОВ БЫЛО ХОЛОДНО. У меня немного кружилась голова, ведь я уже несколько часов ничего не ела. Я нашла в кармане орехи, которые купила ещё перед спектаклем и съела их. Стало немного лучше. Я развернула кулек из-под орехов, он оказался афишей. ДУЭЛЯНТ, КОТОРОГО НИКТО НЕ МОГ УБИТЬ НОВАЯ ДРАМА БЛАГОРОДНАЯ ЛЕДИ ТЕАТРПАРЯЩИЙОЛЕНЬ ЗАПАДНЫЙ БЕРЕГ ГЕНРИ СТЕРЛИНГ, УПРАВЛЯЮЩИЙ И АКТЕР И МОЛОДЫЕ ТАЛАНТЫ НЕСРАВНЕННАЯЧЕРНАЯРОЗА, НЕУТОМИМЫЙ ПИНКУСФЬЮРИ, И НОВАЯ ЗВЕЗДА СМЕЛАЯ И ЯРКАЯ ЮНАЯ ВИОЛАФАЙН, А ТАКЖЕ ДРУГИЕ ТАЛАНТЫ ГАРАНТИРОВАННОЕ РАЗВЛЕЧЕНИЕ НОВАЯ ДРАМА никогда ранее не ПРЕДСТАВЛЕННАЯ ПУБЛИКЕ! ДЛЯ УВЕСЕЛЕНИЯ ПУБЛИКИ И ЕЁ КАПРИЗОВ ВЫ ПРИХОДИТЕ, МЫ ИГРАЕМ! «Благородная леди»? Кто это, автор книги? Или кто-то другой, помоложе, кто в юности прочитал её и захотел поставить на сцене? «Благородная леди», значит, она дворянка? Может быть, я её знаю? Может, это кто-то, кто приходил к нам на бал или в гости? Толстая подруга герцога, Флавия, что-то говорила о театре. Она умная, но вряд ли дворянка. Я попыталась представить её в роли этого таинственного автора, но ничего не вышло. Мне не удалось даже представить, чтобы она этот роман читала, не то что - писала. Интересно, а эта Благородная леди видела, как постановка смотрится на сцене? Что она думала об актерах и как они сыграли? А она когда-нибудь заходила за кулисы, чтобы увидеться с ними? ТЕРЕЗА ГЛУБОГО ВЗДОХНУЛА. Он обнимал её, чтобы успокоить. - Я всё понимаю, - сказал он, - всё хорошо. Ты ни в чём не виновата. Ты же не могла знать наперед. - Я не знала, - всхлипывала она, как ребенок, - правда не знала. Откуда мне было знать? Мне никто не сказал. Он крепко сжимал в руках письмо, сама этого не замечая. - Луций, он когда-то был такой красивый. Как молодой лесной бог, весь как будто сиял золотистым светом… поэтому так трудно было поверить, что он может вытворять. Даже когда я лежала вся в крови, не в силах пошевелиться от боли, то, глядя на его лицо, такое идеально, начинала сомневаться, думать, что, наверное, действительно что-то такое страшное сделала, сама заслужила… Но он ни разу не попросил прощения, и так мне всё стало ясно. Я знала многих, у кого мужья были пьяницы или просто злые… но такие ведь до свадьбы тебе ничего не расскажут. Вроде как, мать должна предупредить, но их матери им ничего не сказали, а у меня её и не было. Но потом всё выходит наружу, рано или поздно. Бывало, сидим за вышивкой или шоколадом, и какая-нибудь вдруг нервно дернется, пытаясь спрятать синяк… И все всё понимают. Или иногда кто-нибудь скажет: «Я во всём виновата, знаю. Плохо старалась и разозлила его. Он всё время кричит, знаете, кричит, что ему жаль, и умоляет, чтобы я его больше так не злила…». И покажет какое-нибудь дорогое украшение, которое он ей купил, чтобы доказать, как ему стыдно и как он её любит. А Родрик никогда не извинялся. Он даже не смотрел в мою сторону, словно меня и было, словно мои слёзы были какой-то раздражающей мелочью. Думаю, мне ещё повезло. По крайне мере, я знала правду. Она засмеялась. Смех отозвался тусклым эхом. - Я даже пыталась его убить. - Почему же не убила? – резко спросил Луций. - Не знаю, - Тереза отошла в другую часть комнаты. Рассказывая о подобном, ей не хотелось ни к кому прикасаться. - Он спал в кресле у камина, а я стояла над ним с кочергой. Вечером мы часто вместе читали. Такие спокойные вечера, когда мы с ним даже были похожи на семью… И однажды Родди так уснул. Кто знает, когда бы проснулся и в каком настроении, хорошем или плохом, по нему невозможно было понять. И вот я стою над ним и понимаю, что у меня есть только несколько минут, пока он спит, и что мне придется вдребезги разбить ему голову кочергой. Не то чтобы я боялась испортить такую красоту, хотя мне и вправду не хотелось его ещё и обезобразить… Просто мне стало совершенно ясно, что если убью его, мне тоже не жить. Решение простое и верное. И последствия – такие же простые. Я поняла, что на самом деле этого не хотела, и что есть другой выход, не такой простой, но всё равно - лучше. Она положила руку на оконный косяк и обвела взглядом зимний сад. - И в тот момент я решила, что рано или поздно просто сбегу. Он всё хуже и хуже со мной обращался, но мысли о побеге как-то помогали жить дальше. Я тщательно планировала, что с собой возьму, как выйду из дома… даже не куда мне идти, нет. Мне казалось, что выйти из дома было самым важным. Я никому не хотела говорить об этом заранее, так боялась. И вот однажды поднялась в свою комнату, положила какие-то вещи в сумку, и ушла из дома навстречу новым трудностям. Но на этот раз, у меня была цель. Как и сейчас. Он стоял и слушал. - Но те, кто остались, так меня и не простили, - продолжала она и стекло запотело от её дыхания, - леди, которые раньше рыдали на моей груди, и на чьей груди рыдала я, женщины, которым я рассказывала, как наложить пудру так, чтобы синяков не было видно. Они никогда нечего у меня не заказывают, не присылают оставшихся со званых вечеров цветов. Вместо этого, они везде громко осуждают меня за то, что я бросила своего несчастного мужа, когда он во мне так нуждался. Они никогда больше не пригласят меня к себе, и не поздороваются на улице. - Никто и никогда больше не посмеет тебя обижать. Она покачала головой и грустно улыбнулась. - А теперь ты говоришь прямо как герой из моей пьесы. Неверное, поэтому ты мне так нравишься. - …поэтому ты меня любишь, - поправил он. - Может быть. Может, и люблю. Но когда-то я уже призналась в любви. И любила. И вот смотри, чем это всё закончилось. - Бежишь от любви? Люди так не делают. Теперь сама похожа на актрису со сцены. Но на сцене всё не как в жизни. В жизни люди делают то, что велит им сердце, как бы страшно не было. Не дают запереть себя в маленький тесный ящик. Скажи, что любишь меня, или не любишь, всё равно. Ты никого не бросала, ты лишь покончила с существованием, которое было для тебя невыносимым. На этот раз она улыбнулась без горечи. - Ну вот, теперь я выгляжу как книжная героиня. Но Луций, признайся, что бы ты не говорил о настоящем, не выдуманном мире с настоящими людьми, ты в нем тоже жить, как и я, не хочешь. - Я просто хочу, - медленно протянул он, как настоящий дворянин, - чтобы у меня был выбор, в каком именно мире я буду жить. Вот и всё. - Да, и я тоже. Поэтому меня полностью устраивает моя нынешняя жизнь. Она подошла к столу и принялась перебирать кисти. - Даже не понимаю, что на меня нашло, к чему я устроила всю эту драму. Наверное, слишком много театральных сценариев пишу. С фарфором намного проще… Все эти милые завитушки. Займусь-ка лучше им. - Ну ладно, увидимся, - произнес он. Она с чувством поцеловала его. - Увидимся, у тебя же полно дел, - добавила она, застегивая его сюртук, - иди, играй в карты, и возвращайся, когда сможешь. Я ВИДЕЛА, КАК ОН ВЫШЕЛ ИЗ ДОМА. На нем был плащ с капюшоном, такой старомодный плащ, очень удобный, когда хочешь, чтобы тебя никто не узнал. Но я всё равно его узнала. Луций Перри пошел прочь по улице, а я - за ним. Он шёл прямо на Всхолмье и ни разу не обернулся. Там он остановился около огромной усадьбы, окруженной стеной и охранниками. Ворота широко раскрыты, внутри везде горит свет, а значит, это был не один из его тайных визитов, а просто званый вечер у благородных господ. Мне сначала пришла в голову мысль пойти за ним, притворившись одним из гостей. Но что мне делать потом? Зачем туда идти? Меня там никто не ждет. Меня никто нигде не ждет. Алвин был прав. Я просто «нечто», что-то, не человек... Шпага, на которую зрители могут поставить, игрушка, с которой актриски могут поиграть. Даже загадочному Луцию Перри, любимцу герцога, проститутке из Приречья и тайному возлюбленному художницы, даже ему было куда прийти. Он мог сидеть, болтать, есть и пить вместе с другими, как нормальный человек. А я нормальным человеком даже не была. Я стояла за воротами на холоде, плотно закутавшись в свой бархатный плащ. Темнело. Как мне попасть обратно в Приречье без приключений? Можно нанять провожатого с факелом, но в этой части города было очень опасно, да и пешком идти далеко. К тому же я очень устала. - Прочь с дороги! Что б тебя! Двое здоровенных носильщиков с паланкином, заворачивая в ворота, чуть не сбили меня с ног. У меня от неожиданности и злости страшно забилось сердце. Потом они выехали обратно, и я сообразила, что раз на паланкине не было герба, их можно было нанять. - Стойте! – хрипло велела им я, - отвезите меня в Приречье! - Далеко это. Четыре носильщика нужны. - Тогда до моста. Сможете? - Может быть. Две монеты серебром. И надо бы их сначала увидеть. Я пошарила в кармане в поисках сдачи с билета. Нашла восемь медяков и ещё пять мелких монет, вот и всё что у меня было. Я вдруг вспомнила увесистую золотую цепочку, которую только недавно держала в руках, и вдруг разозлилась, что аж жарко стало. Я что, какой-то герцогский посыльный? Если дядя хотел, чтоб я ему помогала, то мог бы мне за это заплатить. Герцогу Тремоненту никогда это в голову не приходило? Зато мне вот пришло. - Отвезите меня в дом герцога в Приречье, - сказала я, - мажордом вам заплатит. Три монеты серебром. Это он себе мог позволить. - Не согласны, так я найду кого-нибудь ещё. Хорошие они были носильщики, трясло очень мало. Но даже если бы и сильно трясло, я бы не заметила, - так сильно устала. Я закрыла глаза и вспоминала спектакль, в котором ярко одетые актеры изо всех сил стараясь быть похожими на Фабиана и Мангрува, Тирьяна и Стеллу. И как зрители потом толпились вокруг них, шурша крошечными шпагами и цветами. Я старалась не думать о Виоле, но эта одетая в бриджи актриса с короткой стрижкой донимала меня, как больной зуб, который всё время сам и дергаешь. А я похожа на нее? А хотелось бы? Черная роза её поцеловала. А потом - меня. Я вспомнила, как пахли её волосы, какие они были мягкие наощупь… и между ног опять стало как-то странно тепло. Не так сильно, как тогда, хотя, если вспомнить раньше такое уже бывало. В детстве няня застукала меня, когда я спала, запихнув свернутое одеяло между ног. Было приятно. Ещё было приятно иногда качаться на ветке. - Не надо себя там тереть, - сказала она, - а то вырастет птичка, как у ваших братьев. Тогда я спросила её, терла ли она им их птички, чтоб они выросли, и она смеялась так долго, что едва могла произнести хоть слово: - Да, так и было. И когда Вы вырастите, то будете теперь птичку мужу, чтоб она росла. Точно говорю. Когда я стала постарше, поварская дочка взяла меня с собой кормить птицу во дворе. Там она объяснила, что петух делал с курами. Она сказала, что ничего страшного в этом нет, и всё живые существа на земле так делают. Мама сказала, что не совсем так, ведь люди не дикие звери, и что мужчине и женщине надо сначала пожениться. Я никогда раньше об этом не думала, не связывала все эти истории воедино. А вот теперь, пока кресло тряслось по кочкам, всё вдруг стало понятно. Ну конечно, никакой птички у меня не росло. Я даже усмехнулась, вспомнив собственную панику в театре. Я же не ребенок. Женщинам может быть приятно там, внизу, только вот я не догадывалась, что приятно может стать вдруг, ни с того, ни с сего. Моя прабабушка, бабушка моей мамы и герцога… в поместье у неё была своя часовня. Она верила в Реформацию, в то, что все беды на земле случились из-за прежних королей, чьи неописуемые пороки разгневали богов и что дворяне, свергнув королей, очистят землю от грехов. Она ревностно выполняла обряды, всегда зажигала свечи на празднование дня Падения королей, рассказывала мне о нашем героическом предке, который убил последнего короля на дуэли. Она пыталась завлечь в свою веру и меня, но не успела, потому что когда умерла, я была ещё слишком маленькой. А потом я уже никого из последователей Реформации не встречала. Мне вспомнились нелогичные части её рассказов, и я поняла, что же она имела в виду. Для неё короли были отвратительными не потому что никогда не женились, а потому что любили других мужчин. Вот почему мой дядя не хотел с ней даже разговаривать. Я что, похожа на него? Это и вправду семейное? Нет! Я бы никогда не стала связываться с кем-то вроде этого мерзкого Алвина! И уж тем более не стала бы напиваться и тащить в свою спальню пятнадцать голых человек. Не в этой жизни! Я не такая, и никогда такой бы не стала. Я закуталась в плащ и содрогнулась от воспоминаний. Вспомнилось то, что уже почти что стерлось из памяти… Последняя ночь Старого года, горящий камин, Всхолмье... Чувство, что именно там мой дядя наконец дома. В той маленькой комнате вместе со мной и учителем. Это был наш с ним дом, потому что Сент-Вир любил его так, как королям не разрешалось. И чтобы мой дядя не творил с другими, он любил того, кто живет во Всхолмье так сильно, что с трудом мог это переносить. Если бы я когда-нибудь кого-то любила, не важно, мужчину или женщину, я бы никогда не поступила так, как он. Я была бы счастлива во Всхолмье, где всё было просто и понятно. Но герцог появился и всё испортил. Потащил меня обратно в своё поместье, где мне не было места. Он не мог остаться во Всхолмье вместе с тем, кого любил больше всех на свете. И мне не дал. Он был чокнутой, эгоистичной скотиной, и я его дико ненавидела. Я заплакала. Всё казалось таким безнадежным. Было одиноко, и ничто не имело смысла. Город – страшно место! Вон что здесь произошло с Артемизией! Когда я только приехала и познакомилась с ней, у неё было всё, о чём можно было только мечтать, а теперь! Что с ней стало! Интересно, что бы она сказала про спектакль, если бы была там? Что бы он сказала про Чёрную розу? А про меня, если бы узнала, что Черная роза меня целовала? В письмах она подписывалась как «Леди Стелла». Она правда считала меня Фабионом, бесстрашным и справедливым дуэлянтом? Как хорошо, что у меня была шпага, с которой я могла её спасти! Мне нравилось её защищать. Но что делать с поцелуем, который непременно должен последовать за спасением? Аретмизия тоже бы меня поцеловала, если бы я согласилась? Что если бы я убила Мангрува и сказала бы ей: «Леди Стелла, враги хотели погубить Вас! Но так они стали и моими врагами, и я заставила их поплатиться!». И что тогда? Леди Стеллу я бы непременно поцеловала, но насчёт Артмизии … не уверена. Она временами глуповата, и на неё не всегда можно положиться. Носильщики со стуком опустили паланкин. Я отодвинула шторку и увидела, что мы уже приехали к поместью в Приречье. Я даже не заметила, как мы проехали мост. Рядом с поместьем горели факелы, охранником на воротах стоял мой приятель Ральф. Я подобрала шпагу и плащ и вышла из паланкина с таким благородным видом, какой только можно было изобразить с замерзшими до онемения ногами. - Ральф, - сказала я, - проследите, чтобы этим джентльменам заплатили. Ровно три монеты серебром. И да, пусть им нальют чего-нибудь согревающего, путь был долгий. Я вошла в дом. Казалось, меня не было тут сто лет, хотя на самом деле только недавно было время ужина. (Герцог ужинал рано, а иногда, если снова хотел есть, у него было два ужина.) Бетти была в комнате слуг, я разбудила её. Она пошла со мной в мою комнату, держа плащ и шляпу. - Перо сломано, - сказала она, - хороший был спектакль значит, да? - Неплохой. - Ничего, новое перо поставят. Ужин давно был, я принесу поесть Вам в комнату. - Отнеси в комнату к Маркусу, я пойду к нему. - Он болеет. Кора за ним приглядывает, – продолжала упираться Бетти, а потом зловеще добавила, - но как раз о нём нам и нужно поговорить. У меня замерло сердце. Ему хуже, чем все думали? Воспаление? - Что случилось? Говорите! – я схватила её за руку. - Сядьте, - сказала она, и я села, - не нужно так волноваться, госпожа. Вы знаете, я кое-что видела в жизни… - При чём здесь Маркус?! - Я совершала ошибки, как и все мы, поэтому не хочу, чтобы и Вы тоже их повторяли. Она встряхнула мой плащ и стала расстегивать камзол: - Вот, видите? Значит, с Маркусом всё в порядке, просто у Бэтти очередной приступ желания всем рассказывать о своём прошлом. - Бэтти, я хочу есть. Принесите мой ужин, пожалуйста. - Вы взрослеете, скоро придётся затягивать корсет сильнее. Жаль, жаль. Можно поднять вот так, чтобы было что показать, но сюртук престанет подходить… - Мне всё равно, подходит сюртук или нет. Я хочу переодеться и увидеть Маркуса. - Именно об этом я и говорю. Матери нет с Вами рядом, а дяде напревать, но зато есть я, и я-то Вам скажу, что нельзя ходить в комнаты к мальчикам в одиночку, тем более полураздетой. - Не говорите ерунды! К тому же, там Кора! - Да, да, Кора там, а он едва может двигаться, но что потом? А? - Что потом? Моя служанка нависала надо мной и качала головой: - Вы, может, невинны и чисты, но он никогда таким не был… к тому же, он уже достаточно вырос, чтобы сообразить, как Вас можно обмануть, госпожа. В этот момент мне захотелось закатить ей оплеуху, но потом я взглянула на её красное, заплывшее лицо и вспомнила, что это всего лишь Бэтти. - Не волнуйтесь, Бэтти, - сказала я, - Маркус не такой, да и я тоже. Мы болтаем, играем в шахматы, да и вообще, герцог не оставляет нам времени, чтобы додуматься до чего-то плохого. Я вдруг почувствовала к ней нежность. Может быть, она не самая умная на свете, но она меня любит, как может. И Маркус – тоже. Странно, что я совсем забыла про него, когда плакала от отчаяния в паланкине.