All the Young Dudes

They fuck you up, your mum and dad. They may not mean to, but they do. They fill you with the faults they had And add some extra, just for you. But they were fucked up in their turn By fools in old-style hats and coats, Who half the time were soppy-stern And half at one another’s throats. Man hands on misery to man. It deepens like a coastal shelf. Get out as early as you can, And don’t have any kids yourself. Твои родители испортят жизнь тебе. Может, и не со зла, незнанием губя, Взрастят в тебе все собственные недостатки, Добавив парочку ещё, лишь только для тебя. Но жизнь их так же полна ядовитой пыли От предков-идиотов в старомодных шмотках, Что половину времени сюсюкались или жестоки были, Вторую половину сидя друг у друга в глотках. Людское горе порождает то же горе. Оно растёт, словно ущелье, всё длинней. Ты прочь беги, чтоб избежать повтора, И никогда не заводи ты собственных детей. Мисс Хоуп Дженкинс. Римус закашлялся от дыма и, уронив сигарету, прожёг в штанах дыру. Он вскрикнул от боли и вскочил с подоконника, хлопая по обожжённому бедру. — Римус! — Лили в шоке уставилась на него. — Ты в порядке?! — Да, да… — он подобрал сигарету и выкинул в окно, в другой руке сжимая небольшой конверт. Затем, смяв, запихнул в карман. — Просто… нужно в туалет. Он поспешил в небольшую ванную комнату и, с силой захлопнув дверь, попытался выровнять дыхание. Ладно. Ладно. Он должен был ожидать этого. В конце концов, это он написал ей. Римус достал письмо из кармана и разгладил. Он не мог открыть его перед Лили и Джеймсом; там могло быть что угодно, а он ни к чему не был готов. Он закусил губу. Очень сильно хотелось закурить очередную сигарету, но он только что выкинул в окно последнюю. Как это похоже на него. Он медленно открыл конверт, аккуратно следя за тем, чтобы не порвать, как будто это имело значение. Бумага была такой тонкой, и он бережно развернул её. Теперь почерк был более узнаваемым. Он узнал его по тому письму, которое было написано столько лет назад, только теперь он был гораздо резче; значительно более рваным, будто её рука дрожала. Дорогой Римус! Мне так жаль, что я долго тебе не отвечала. Боюсь, в последнее время я не очень хорошо себя чувствую, и меня не было дома, чтобы забрать почту. Я была так рада получить от тебя письмо. Прости, что не могу написать больше, дорогой мой, но я безумно хочу узнать, как ты живёшь. Пожалуйста, напиши снова по адресу ниже. Люблю, мама. Теперь у Римуса тоже дрожали руки. «Люблю, мама». Какого хера это значит?! Он почувствовал, как изнутри поднимается волна ярости, готовая поглотить его с головой. Ссора с Сириусом растворилась до уровня ничтожности; теперь он был в истинной ярости. Это была та злость, которая долго спала, но она всегда была в нём, в самой глубине его души. Эта злость не имела направления или цели, кроме как заполнить его красной обжигающей манией. Возможно, её туда вложил Сивый. Возможно, это сделала Хоуп, когда бросила его. В этот момент ему было похуй. Не в силах контролировать себя, он пнул дверь ванной. Пнул с такой силой, что разбил на щепки, пробив в ней дыру. — Блядь, — пробормотал он. — Ай, — он надеялся, что не сломал палец. — О боже, Римус?! — снова раздался голос Лили. — Простите, — сказал он практически на автомате, пытаясь достать ногу из обломков дерева. Он открыл дверь. Джеймс стоял прямо перед ним, вытаращив глаза, а Лили была за его спиной, будто он заслонял её от Римуса. — Какого хера ты творишь?! — воскликнул Джеймс резким голосом. — Слушай, если вы закусились с Бродягой, то разбирайтесь между собой, но не надо крушить комнату! — Простите, — повторил Римус, чувствуя себя очень маленьким. Джеймс ещё никогда не отчитывал его; это было страшнее, чем он ожидал. — Римус? — Лили нетерпеливо отпихнула своего парня в сторону. — Что случилось? Он покачал головой и опустил взгляд на письмо в руках. Его плечи поникли. Он до сих пор дышал слишком тяжело, чтобы быть способным подать голос. Он передал ей письмо. Лили посмотрела на него с вопросом, но взяла из его рук лист бумаги. Пока она читала, её глаза становились всё больше и больше, а рот открывался. Джеймс прочитал письмо поверх её плеча, и вскоре выражения их лиц стали одинаковыми. Римус не мог взять своё дыхание под контроль; он не понимал, что происходит. Его грудь очень сильно сжалась, как будто из комнаты высосали весь воздух. Внезапно ему стало очень жарко, голова закружилась, и перед глазами вспыхнули звёзды. Он пошатнулся и вцепился в раму двери что было сил. — Римус?! — голос Лили теперь был для него лишь эхом, как будто он сидел на дне глубокого колодца. Её мягкие руки легли ему на плечи, и она слегка надавила, чтобы опустить его на пол — что было хорошо, потому что ноги вдруг просто отказались функционировать. Она начала медленно разминать ему плечи и очень успокаивающе заговорила: — Дыши глубоко, Римус, ты меня слышишь? Вдохни ртом и выдохни носом, ладно? Давай, вместе со мной: один… два… три… Он не знал, что это была за магия, но она работала. Уже после десяти глубоких вдохов и выдохов он начал чувствовать себя лучше. Его зрение прояснилось, и он поднял взгляд. Лили сидела рядом с ним на пыльном полу их спальни. Джеймс стоял над ними с обеспокоенным лицом. Он держал письмо в руках. — Спасибо, — сказал Римус с отдышкой. — Простите, я не знаю, что только что произошло. — У моей сестры постоянно случаются подобные приступы, когда ей тревожно, — объяснила Лили. — У тебя есть что-нибудь сладкое? Обычно она ест печенье, когда худшее позади. — Эм… да, — Римус опустил руку в карман за шоколадной лягушкой, которую ему дал Сириус чуть раньше. Он открыл её и быстро откусил ей голову. Рот наполнился обильной сладостью, и ему действительно стало гораздо лучше. Он попытался встать, и Джеймс моментально подал ему руку, чтобы помочь подняться. — Прости, что я накричал, Лунатик, — сказал он с тревогой в голосе. — Я повёл себя как мудак. — Нет, не надо было ломать дверь… — ответил Римус, осторожно отряхнул свои штаны и прошёл сесть на свою кровать. — О, это ерунда, — Лили поднялась и достала свою палочку. — Репаро. Вот и всё, видишь? — дверь починилась и стала как новая. — Можешь отдать мне письмо? — слабо спросил Римус. — Да, прости! — Джеймс поспешно передал ему бумагу. Римус снова его прочитал. Его желудок сжался, но на этот раз голова не закружилась. Люблю, мама. — Я не знал, что ты отправил ей письмо, — сказал Джеймс. — Даже не знал, что ты знаешь, где она. — Твои родители мне помогли, — ответил Римус, перечитывая письмо. — Я сказал об этом только Сириусу. — О, родной, — Лили села рядом с ним и сжала его руку. — Ты собираешься написать ей ответ? Римус поднял взгляд, глядя прямо перед собой. Он принял решение. — Нет. Я собираюсь увидеться с ней. — О! — пискнула Лили. — Да, конечно… эм-м… Макгонагалл наверняка согласится организовать это на выходных, может… — Нет, — Римус покачал головой. — Я отправляюсь прямо сейчас. — Что?! — воскликнул Джеймс. — Я достаточно долго ждал, — сказал Римус. — Теперь у меня есть адрес. Я выдвигаюсь. — Римус, ты не хочешь сперва хорошенько это обду… — начала Лили. — Нет, — перебил Римус и убрал руку из её руки. Этим движением он случайно задел ожог от сигареты на своей ноге. Блядь. Где ему теперь взять новые штаны? Лучше попробовать заклинание для починки, когда он немного успокоится. Он поднялся и прошёл к своему чемодану, чтобы найти чистые джинсы. Не может же он встретиться со своей матерью в прожжённой сигаретой одежде, да? — Никаких раздумий, — сказал он Лили. — Она в больнице, бог знает почему, но, возможно, у меня мало времени. Он разделся, даже не думая. Лили быстро отвернулась и покраснела, но ему было плевать. — Сохатый, — сказал он, — можно взять твою мантию? — Разумеется, — без колебаний кивнул Джеймс. — Спасибо. Наверное, я попытаюсь телепортироваться из «Сладкого королевства». Не должно занять весь вечер, я, скорее всего, смогу вернуться до отбоя. — Хороший план, — кивнул Джеймс. — Как ты собираешься оказаться в «Сладком королевстве»?! — спросила Лили с глубоким недоумением на лице. Римус с любопытством посмотрел на Джеймса. Тот смущённо усмехнулся и поправил очки на носу. — Эм-м… ну, существует что-то вроде секретного прохода… Меньше, чем через полчаса, они прошли мимо статуи Горбатой ведьмы и вышли на дорогу в Хогсмид. Они поспешно надели магловскую одежду, Лили предложила это практически в последнюю минуту. Джеймс хотел рассказать Сириусу и Питеру, но Римус отказался. Питер всё равно не мог телепортироваться, и в голове Римуса сейчас не было места для Сириуса. К счастью, Джеймс уважал его желания. — Сколько у вас, парни, ещё секретов?! — прошептала Лили, оглядываясь кругом, пока они шли по тёмному тоннелю. — Она знает про Карту? — невинно спросил Римус. — Какую карту?! Поттер! Какую карту? Они не ругались по-настоящему. Для Лили и Джеймса споры были лишь частью развлечения. Они провели столько лет, занимаясь этим, что теперь просто не знали, как остановиться. Римусу это нравилось. Это отвлекало его от всего остального. Потому что теперь он успокоился, и рациональные мысли начали подкрадываться к нему исподтишка. Куда ты идёшь? С чего ты взял, что после стольких лет она захочет тебя видеть? Тебя поймают за территорией замка и исключат, и ты потащишь за собой на дно Лили и Джеймса. И Сириус. Он больше всего на свете хотел, чтобы Сириус сейчас был рядом с ним, если бы они только не ругались. Возможно, он сам навлёк это на себя, когда вспомнил мать Сириуса. О боже, что, если Хоуп окажется как Вальбурга?! Но он упрямо продолжил идти, потому что зашёл слишком далеко. Вскоре они оказались в погребе «Сладкого королевства», запомнили адрес больницы и приготовились телепортироваться. Это было просто. Римус настолько был переполнен эмоциями и адреналином, что едва ли дёрнул головой, оказавшись в водовороте пространства, путешествуя по потоку магии в сторону Кардиффа. Лили с Джеймсом приземлились рядом через секунду, держась за руки. — Значит, вот он — Уэльс, — сказала Лили, оглядывая тихую городскую улицу, на которой они оказались. — Никогда не бывала здесь раньше. — Я тоже, — одновременно ответили Римус и Джеймс. — Так, давайте найдём больницу, — улыбнулась она, отпустила руку Джеймса и вместо неё взяла руку Римуса, практически ведя его за собой к концу дороги. Они перепрыгнули две или три улицы. Главное здание было старым и красивым, из красного кирпича, всё остальное — серый бетон 60-х. Вокруг царила особая холодная атмосфера государственных учреждений, напомнившая Римусу приют Святого Эдмунда. — Ладно! — радостно сказала Лили, подойдя к огромной карте здания под указателем, стрелки которого указывали в разных направлениях. — В адресе было отделение Спэрроу, ведь так… так что это… вот здесь. Она снова зашагала, и Римус был так рад, что она с ним, потому что сама его суть твердила развернуться, уйти и никогда не оглядываться. Отделение Спэрроу находилось в одном из бетонных зданий. Они остановились прямо перед входом. — Эм-м… Лили? Джеймс? — сказал Римус, остановившись. — Вы не против… если я пойду один? Просто… хочу сделать это сам. Простите. — Конечно, — ответила Лили, погладив его по плечу. — Мы подождём тебя здесь, да, Джеймс? — Ладно, — осторожно кивнул Джеймс. — Лунатик, ты уверен, что не хочешь, чтобы я привёл… — Он не придёт, — сказал Римус с абсолютной уверенностью. — Ты был прав, мы поругались. Я сказал кое-что ужасное, реально дерьмовое. Он злится и имеет на это полное право. — Да, но всё равно… — Всё нормально, Сохатый, — успокоил его Римус. — Я в порядке. Ладно, я пошёл. — Удачи! — улыбнулась Лили. Он мрачно кивнул и подошёл к вращающимся дверям. Внутри больницы было ещё больше знаков, указывающих в разные стороны, и Римусу три раза пришлось возвращаться к началу, из-за того что он повернул не туда или сел не на тот лифт. Это место было ужасным: оно воняло болезнью, мочой и антисептиками, которыми пытались замаскировать кровь и смерть. Решительность Римуса таяла с каждой секундой. Наконец, он прошёл в двери с надписью «Спэрроу», выведенной голубыми и белыми буквами. За ними оказался более тихий коридор со стойкой регистрации в конце и открытыми светлыми палатами, где люди лежали на кроватях ровными рядами. Римус подошёл к регистратуре, чтобы прочитать имена пациентов на доске объявлений, висящей на стене. — Кого ты ищешь, милый? — спросила его пухлая медсестра с доброй улыбкой. — Эм-м. Хоуп Дженкинс… — промямлил Римус. — А! Родственник, да? — Да. Я её сын. — О, она так обрадуется! Она всё время говорит о своих детях, эта Хоуп. Иди за мной, милый. У него не было времени осознать это новое открытие, что у его матери были «дети», множественное число. Не в силах вымолвить ни слова, Римус последовал за медсестрой по скрипящему зелёному линолеуму в палату с шестью или восемью кроватями. Она привела его к дальнему окну, из которого лился яркий солнечный свет. — Хоуп, милая, у тебя посетитель! Твой мальчик пришёл повидать тебя, разве он не лапочка? Медсестра подозвала его жестом руки, и он беспомощно остановился в изножье кровати. Женщина, лежащая на ней, выглядела так, будто дремала до этого, хотя находилась в полусидячем положении. Теперь она дезориентированно моргала и слегка хмурилась. — Кто? — в недоумении спросила она тихим хриплым голосом, но потом её тёмные глаза остановились на Римусе. Светлые брови взлетели вверх. — О, — выдохнула она. — Привет, — помахал он рукой, чувствуя себя глупо. — Оставлю вас вдвоём, — сказала медсестра и задвинула бледные больничные занавески вокруг кровати. — Принести кому-нибудь чаю? — Нет, спасибо, — в один голос ответили они, до сих пор пялясь друг на друга. Она была очень маленькой и очень хрупкой. Даже тощей; сквозь кожу проступали косточки и суставы. Она выглядела гораздо старше, чем представлял Римус; но, возможно, всё дело было в болезни. Её лицо было осунувшимся, болезненно худым. Он помнил, какой красивой она была на фотографии, и представлял, какой красивой она могла бы быть до сих пор, будь она здорова. Теперь она смотрела на него гораздо бодрее, мокро и жадно блестевшими глазами, словно поглощала каждый сантиметр его долговязого силуэта. Он недвижно стоял и просто позволял ей смотреть. — О, — снова хрипло выдохнула она. Её глаза наполнились слезами. — О, ты выглядишь точь-в-точь как он. Значит, вот она — его мать. Он смотрел на неё и совершенно ничего не чувствовал. Он прочистил горло. — Я получил твоё письмо, — он не знал, что ещё сказать. Он пожалел, что вообще пришёл сюда. — Ты не обязан был приезжать, — тихо ответила она. — Я не осмелилась просить тебя. Но хотела увидеть тебя. Я хотела увидеть тебя… так много лет, — она закрыла глаза, и слёзы побежали по худым щекам. Он прикусил язык. Самые разные отвратительные и ужасные вещи кипели у него в горле, желая вырваться наружу. Но какой в этом смысл? Она умирала, это было очевидно, он чувствовал запах смерти. Злые слова ничего ему не дадут. Она снова заговорила: — Ты сейчас в Хогвартсе? — Да, — кивнул он. — Последний год. — Он был бы так рад. Лайелл. Твой отец. Снова тишина. Римус не хотел смотреть на неё слишком долго. Она выглядела такой грустной, такой слабой и больной. — Ты хочешь у меня что-нибудь спросить? Римус пожал плечами. Это было ещё более кошмарно, чем он мог себе представить. Она тихо засмеялась: — Знаешь, ты меня не обидишь. Это может быть твой единственный шанс. Она сглотнула, когда он всё равно не заговорил. — Ну, тогда ладно, я просто скажу тебе. Прости меня за то, что я сделала. Я не горжусь этим. Я любила твоего отца больше, чем… ну, я любила его всем своим сердцем. Он был всем для меня, жаль, что ты не знал его. Когда ты пострадал, а он умер… я просто не знала, что делать. Я была так молода, так одинока. Свою семью я не видела уже несколько лет и даже не знала соседей, потому что Лайелл говорил, что мы должны держать всё в секрете. Она была из Уэльса, теперь он слышал акцент. То, как она произносила имя его отца двумя краткими слогами — Лай-елл. Он чувствовал себя идиотом, что не осознал этого раньше, учитывая, что сейчас они были в Кардиффе, но всё же. Никто раньше не говорил ему, что она была из Уэльса. Видимо, для всех, кроме него, это была незначительная информация. — Слушай, — сказал он, — всё нормально, тебе не нужно объяснять. — Я думала о тебе, — отчаянно сказала она. — Каждый день. О моём мальчике, о моём бедном маленьком мальчике. — Не надо, — сказал он, чувствуя себя неловко — даже испуганно. — Всё нормально, пожалуйста, не надо… Он опустился на твёрдый больничный стул рядом с её кроватью. Он не протянул руку, не взял её ладонь, это было бы слишком. — Я думала, так будет лучше, — плакала она, и слёзы скатывались на подушку, на которой она лежала. — Я не смогла бы позаботиться о тебе, ты был таким сильным, даже когда был совсем маленьким. Мне приходилось запирать тебя, ты так боялся и звал меня, но я не могла зайти… Ему казалось, что у него в животе образовался тяжёлый кусок льда. Он хотел, чтобы она перестала говорить, он не хотел это слушать. — Ты поступила правильно, — сказал он. — Правильно. Ты сделала всё, что могла, я никогда не винил тебя. Это была правда. Он винил своего отца снова и снова в своей голове, яростно ненавидел его годами. Но почему-то он сочувствовал своей матери, магле, которая оказалась точно в такой же ситуации после смерти Лайелла, что и он. — Это… до сих пор происходит? — спросила она, глядя на него большими глазами. Они были такими же каре-зелёными, как у него. Он кивнул. — Всё не так плохо, — соврал он. — У меня есть помощь. Там безопасней. Это, казалось, стало для неё облегчением, что порадовало его. — А школа? Я уверена, ты такой же умный, как твой отец! — Мне нравится школа, — сказал он. — Я довольно хорошо справляюсь, — он не знал, что ещё сказать про Хогвартс. — У меня, эм-м… у меня его палочка. Лайелла. Она улыбнулась, бледные тонкие губы растянулись на мраморном лице. — А у тебя… есть кто-нибудь? В твоей жизни. Кто присматривает за тобой? — Я… — он подумал о Лили и Джеймсе, о Питере и Гранте, о мадам Помфри, о Мэри и Марлин, даже о профессоре Макгонагалл. И о Сириусе. — Да, есть. У меня есть друзья. Он бросил взгляд на проигрыватель на её прикроватном столике и небольшую стопку пластинок на стуле. Группы The Beatles, Cliff Richard, The Kinks. — Это твои пластинки? — впервые спросил он с искренним любопытством. — О, да, — кивнула она. — Я люблю немного потанцевать, люблю. Лайелл любил книги, но мне больше всего нравилась хорошая поп-музыка. Он всегда подшучивал надо мной. Её акцент был милым, говорила она красиво и дружелюбно, с какой стороны ни посмотри. Он радовался, что она не была пафосной; он надеялся, что не выглядит слишком простецким для неё. — Я тоже люблю музыку, — тихо сказал он. Он не мог заставить себя говорить громче, но она не возражала. — Больше всего Дэвида Боуи. — Видимо, этим ты пошёл в меня, — сонно сказала она, улыбаясь. — Мой неугомонный малыш. Раньше я сажала тебя на одеяло, пока занималась домашними делами, и включала свои пластинки. Тогда ты начинал прыгать и махать руками, будто танцевал. По радио играла Love Me Do, когда ты сделал свои первые шаги. Она снова прослезилась, говоря это, голос сорвался. — Мне кажется, я это помню, — поспешно сказал он. Это было ложью, но должно обрадовать её. Он не хотел, чтобы она грустила, не из-за него. Не думая, он наклонился и взял её за руку, так аккуратно, будто она могла разбиться. У неё была очень маленькая ладонь — она вообще была очень маленькой женщиной. — Я люблю Beatles, — сказал он. — Всегда любил. Она расплылась в улыбке. Даже с этими впалыми щеками и тёмными от болезни глазницами, её улыбка была прекрасна. Хоуп сжала руку сына и улыбнулась ему, и им было комфортно в таком положении довольно долгое время. Римус почувствовал, как что-то в нём начинает тянуться к ней — что-то тёплое, старое и знакомое. В итоге, он предложил поставить для неё какую-нибудь музыку. — О, проигрыватель сломан, — ответила она. — Серьёзно? Давай посмотрю… — Римус достал из кармана палочку и прикоснулся к чёрной деревянной коробке. Он сделал это, не отпуская её руки, и она издала тихий гордый звук радости, увидев, что он использует магию. Пластинка начала крутиться, звук был чистым и приятным. Это была пластинка группы Fairport Convention; раньше Римус никогда особо не слушал их: для него они были слишком хиппи. Но она улыбнулась, когда звонкий голос Сэнди Денни разлился по комнате. Так что он начал слушать. Across the evening sky, all the birds are leaving But how can they know it's time for them to go? Before the winter fire, I will still be dreaming. I have no thought of time. For who knows where the time goes? Who knows where the time goes? По вечернему небу улетают птицы, Но откуда они знают, что им пора улетать? Перед пожаром зимы я всё ещё буду мечтать. У меня нет ни единой мысли о времени. Ведь кто знает, куда идёт время? Кто знает, куда идёт время? Они сидели и тихо слушали музыку, и Римус заметил, что, похоже, часть своей застенчивости он перенял от неё. Она не могла удержать зрительного контакта слишком надолго и ни разу не надавила на него, чтобы он заговорил. У Римуса было ощущение, что они могут сидеть в такой уютной тишине часами и понимать друг друга так же хорошо, как если бы они только и делали, что болтали. Через какое-то время вернулась медсестра. Она сказала, что время для посещений уже прошло и скоро придёт заведующая. Римус не хотел уходить, и Хоуп не хотела отпускать его. — Ты вернёшься? — спросила она просящим тоном, снова прослезившись. — Вернусь, — пообещал он. — Как только смогу, я вернусь. Она притянула его руку к своим губам. Она была очень слаба, но он позволил ей. Она поцеловала его костяшки, покрытые шрамами. — Я люблю тебя, мой дорогой. Что-то внутри него сломалось, когда он осознал, что не может сказать этих слов в ответ. Он не знал, как сказать их и действительно иметь это в виду. — Скоро увидимся, — снова пообещал он, надеясь, что она не против. Он покинул палату в каком-то тумане, и это было просто чудом, что он вообще сумел найти выход из больницы. Должно быть, на это у него ушло вдвое больше времени, чем по пути сюда. На улице уже стемнело. Лили сидела на скамейке, и рядом с ней сидел большой чёрный пёс. Она поднялась, уличный фонарь за её спиной осветил её волосы и, казалось, зажёг их огнём; галогенный нимб. — Всё нормально, Лунатик? — спросила она, глядя на него серьёзными глазами. Он безмолвно пожал плечами. Лили сразу же шагнула вперёд и обвила его руками за пояс, положила голову ему на грудь и крепко обняла. Он с благодарностью обнял её в ответ и склонил голову, чтобы вдохнуть прекрасный яблочный аромат её волос. У него бежали слёзы, и Сириус тоже был здесь, но ему было плевать, он просто позволил Лили сжать его. Ему казалось, будто только она не давала ему рассыпаться на кусочки. Он слышал, как Бродяга скулит и ёрзает на месте. Наконец, он отстранился и потёр глаза. — Прости, — смущённо сказал он. — Не говори глупостей, — она сжала его руку, её зелёные глаза уже блестели. — Хочешь пойти домой? — Вообще-то, — шмыгнул Римус, — я хочу очень сильно нажраться. Бродяга гавкнул в ответ.