счастливчик.

Просыпаясь утром, Юнхо не обнаруживает рядом с собой никого. Простыни в полном беспорядке, некоторые вещи всё так и лежат на полу, а на прикроватной тумбочке стоит полный стакан воды. Чон выпивает его залпом, потому что в горле всё пересохло. Он даже не думает о собственной безопасности. После юноша поднимает взгляд, обнаруживая Сонхва сидящим на диване в его, Юнхо, брюках и рубашке. Одежда Паку размера на два больше, отчего в ней он выглядит мягким и маленьким, вызывая у Чона мимолётную улыбку. Но она тут же сменяется хмуростью. Ведь, во-первых, что в таком случае надевать его самому? А во-вторых, почему Сонхва, чёрт возьми, крутит в руках его флягу? — Красивая вещица… дорогая, с гравировкой, — тянет он, показно рассматривая то с одной стороны, то с другой. — И тебе доброе утро, — огрызается Юнхо. — Чего ж ты тут сидишь? Взял бы её и деньги мои и сбежал, как делаешь обычно. Сонхва усмехается, откладывая флягу в сторону. — Нет, обычно я ведь не сплю с мужчинами. Поэтому прошедшая ночь и это утро — особенные. Я решил не уходить, — он жмёт плечами и, улыбаясь, тихо добавляет: — Думаю, ты мне просто понравился. Рукой он указывает на стопку чистой одежды в ногах Чона. Тот кивает и одевается, краем глаза замечая на себе пристальный взгляд Пака. Костюм сидит, как на Юнхо шитый, и юноша чувствует себя в нём даже лучше, чем вчера. — Я позвонил полчаса назад администрации и попросил принести два комплекта одежды для нас, — поясняет Сонхва, — но для меня они принесли совершенно безвкусное платье, так что… — Потом вернёшь мою одежду, — Чон подмигивает ему и идёт в уборную, чтобы привести себя в порядок. Он смотрит в зеркало, замечая, насколько растрёпаны его волосы и насколько сильно видны на шее следы от ногтей. С надеждой, что больше их нигде нет, он возвращается к Паку и приглядывается: на его собственной шее алеют несколько следов, которые он даже не пытается прикрыть. Кажется, Сонхва даже с ними на показ чувствует себя уверенно, и в этом Юнхо, привыкший скрывать многие детали своей внешности, ему немного завидует. Он садится рядом, притягивая Пака за талию ближе к себе. На этот раз Сонхва уже ничуть не дёргается и не смущается, будто доверяет, только с вопросом в глазах смотрит на Чона. — В такой одежде ты мне нравишься куда больше, — говорит он и наклоняется за поцелуем. Пак отстраняется тут же, не давая и близко притронуться к своим губам; он видит недоумение в чужих глазах, но просто отрезает: — Нет. Юнхо пожимает плечами и убирает руку с талии, хотя это, возможно, и не было обязательным в сложившейся ситуации. Он, честно, даже не собирается узнавать причину отказа — это личное дело Пака, в которое лезть нет смысла. Захочет — скажет сам. А пока Чон забирает флягу и теперь сам рассматривает резной традиционный корейский узор на ней и маленькую именную гравировку, расположенную в углу. — Она очевидно старше тебя. Откуда она у тебя? Трофей? — интересуется Сонхва. Кажется, искренне или по крайней мере из чистого любопытства. — Нет, это фляга моего отца. Он отдал её моему страшему брату, когда ушёл на войну в сорок четвертом. Мне было четыре, — Юнхо прячет свою драгоценность во внутренний карман пиджака и продолжает тише, потому что рассказывает сокровенное: — Брат отдал её мне, когда ушёл воевать в пятидесятом. И с той поры я с ней не расстаюсь. — Они… не вернулись? — почти шёпотом спрашивает Пак. Чон качает головой и поднимается, чтобы подойти к окну. В спину он слышит: — Пускай покоятся с миром. Юнхо ничего не отвечает, только открывает окно, чтобы вдохнуть свежий воздух. Оглядывая утренние улицы, юноша хмурится: от шума спешащих куда-то людей и транспорта, особенно наполнившего город в последние годы, уже просто тошно. Хочется остаться в этом тихом номере с дорогим убранством, новенькой джакузи и, пожалуй, с Сонхва, а не, что называется, выходить в люди — делает это Чон ежедневно, отчего и устаёт. Но что поделать? Он громко захлопывает окно и поворачивается к Паку, объявляя: — Переодевайся, моя куртизанка, нам пора. — Куда? — Сонхва закатывает глаза. Он выглядит так, будто двигаться с места — это последнее, что ему хочется делать. — Ко мне, если хочешь. Или к тебе. В общем, куда угодно, главное — отсюда подальше. Уже минут через пятнадцать Сонхва выглядит ровно так, как вчерашней ночью, и Юнхо искренне удивляется, как он преображается так быстро. Он наслышан о женщинах, которые красятся по часу и укладывают свои волосы ещё двадцать минут, а здесь всё ловко и занимает мало времени. Видимо, Пак привык. Только от этого немного не по себе. Они выходят незамеченными, и по пути в свой дом Чон предвкушает, какие лица будут у всей администрации отеля, когда они поймут, что номер снял ненастоящий миллионер — настоящий сейчас находится, кажется, вообще в другой стране. Юнхо не знает точно, да и это уже не имеет значения, ведь автобус, на котором пришлось ехать, уже останавливается на нужной остановке. Чон живёт почти в самом центре, правда, в старенькой и обветшалой квартире с довоенным ремонтом и орущими соседями — они, к слову, и представить не могут, кем является человек, с которым они то и дело сталкиваются на лестничной площадке. В квартире чуть пахнет сигаретами и какими-то терпкими духами, похожими на подделку мужских «Шанель», популярных у богачей. В прихожей наровне с брендовыми и похожими на них вещами висят и лежат какие-то уж совсем старые и грязные; в одной-единственной комнате стоит скрипучая кровать, на которой, сразу понимает Юнхо, будет сложно проводить время с Сонхва; на кухне прямо на столе стоит пепельница, а в шкафах лежат несколько бутылок алкоголя, которых, кажется, даже больше, чем еды в холодильнике. Пак рассматривает всё безо всякого отвращения и, зайдя в комнату, переодевается обратно в мужскую одежду (ту самую, в которой был ранее) прямо перед Юнхо — то ли нарочно, то ли просто не задумываясь о том, настолько ему нравится это тело. Чон только снимает пиджак, в котором просто-напросто жарко, и располагается за своим рабочим столом, пока Сонхва — в обшарпанном кресле. — Так в общем, что же я тебя сюда привёл, — начинает Юнхо. — У меня есть одно дело на уме, но один я не смогу провернуть его. Не хочешь стать моим напарником? — Хм, — хмурится Пак, — это будет прибыльно? — Более, чем ты только можешь себе представить. — Вот как… — тянет Сонхва. — Значит, я в деле, — и замечает, как на чужом лице появляется довольная улыбка. Весь день Юнхо проводит, посвещая своего нового спутника в подробности будущей аферы: он рассказывает всё до самых мелочей, некоторые из которых Пак корректирует. Чон нехотя, потому что не любит быть неправым, соглашается с ним, а уже вечером — уходит, чтобы купить у знакомого часть вещей, которые им понадобятся. Возвращается юноша поздней ночью, обнаруживая Сонхва курящим на кухне, а на столе — ещё тёплый ужин. С лёгкой улыбкой Юнхо отдаёт Паку один из пакетов. — Как тебе? По-моему, слишком вульгарно, — спрашивает Чон, наблюдая, как его спутник достаёт тёмно-бардовое платье на тонких лямках. — Сойдёт, — жмёт плечами Сонхва и следом находит в пакете колье, от вида которого его зрачки расширяются. Впрочем, через несколько секунд он понимает, что бриллианты на нём поддельные — ну, а какие ещё могут быть? — и усмехается. Внутри также оказывается кольцо и пара бархатных туфель на низком каблуке: устойчивые и подойдут по размеру, чему Пак рад. Себе же Юнхо достал брендовый костюм, снятый недавно с убитого богача, и кожаные перчатки, которые мерит тут же, показывая Сонхва, насколько удобно они сидят и как подчёркивают длинные пальцы. Пак одним взглядом взглядом даёт понять, что ему нравится просто до безумия. Чон ухмыляется. Ещё он достаёт патроны к револьверу, отчего Сонхва хмурится, но так и не решается ничего сказать. Юнхо же решает ничего не комментировать. — Завтра отправим телеграмму тому мистеру Ли, чтобы сваливал подальше. Я уже попросил одного своего знакомого перехватить ответ и письмо аукционисту, которое Ли, как ответственный человек, точно отправит. И уже вечером мы едем туда… даже не верится. — Ты специально искал кого-то вчера? Чтобы сегодня провернуть всё это сегодня и завтра? — интересуется Сонхва. — Нет, этот закрытый аукцион проводится регулярно, практически каждую неделю. А напарника я ищу уже месяц и занимаюсь этим практически каждый день. Просто повезло найти тебя именно вчера, в пятницу, чтобы уже была возможность поехать на воскресные торги. — И ты не боишься идти на крупное дело с первым встречным? Скрещивая руки на груди, Юнхо смеётся. — Не волнуйся, дорогой. Если мы провалимся, я просто сдам тебя, а сам скроюсь. Вот и всё. Сонхва фыркает, но ничего не отвечает. С минуту он молчит в размышлениях, решая для себя, что аналогично Чону не поступит (хотя он не уверен даже, правду ли он от него услышал). — Ещё, кстати, — продолжает Юнхо, — когда ты сказал, что немного разбираешься в аукционах, я подумал, что ты, ну, либо из высшего света, либо таскал все эти дорогущие картины и статуэтки там. И, пока я ездил по городу, я много думал над этим и вспомнил: пару лет назад я пытался заработать тем, что искал пропавшего паренька одних богачей. Его звали Пак Сонхва, и сейчас он уже объявлен мёртвым. — Да-да, — вздыхает Сонхва, — это я, представляешья? Только не думай отводить меня к родне, я их к чёрту послал перед уходом. — И не собирался, ты мне слишком нравишься, — Юнхо только разводит руками. — Но, постой, тебе… восемнадцать? О, чёрт, я переспал с ребёнком! — он драматично закатывает глаза, а Пак только и может, что стукнуть себя ладонью по лицу. — Не думаю, что это сильно прибавило тебе грехов. Да и старше ты меня всего года на четыре — не так много, как могло было быть. — И то верно, — соглашается Чон и садится за уже остывший ужин. На вкус еда оказывается вполне себе неплохой, только холодной, так что Юнхо, отставляя пустую тарелку, благодарит Сонхва. Ему это льстит. — К слову, свою фамилию ты мне так и не сказал, — говорит вдруг Пак, что приходится на самом деле совсем не к слову. Впрочем, ответ он на свой вопрос даёт тут же: — Но я читал гравировку на фляге, так что знаю и без того — Чон. — Именно, — подтверждает Юнхо, пока открывает один из подвешенных на стену шкафчиков, чтобы вытащить оттуда бутылку какого-то дешёвого вина. Демонстрируя её, юноша предлагает выпить, но Сонхва отказывается наотрез. — Вдруг ещё подсыпешь чего, — придумывает он на ходу причину. — Нет-нет, это твоё занятие… Но мне интересно: что же там всё-таки было? Снотворное? — Не совсем, — отвечает Сонхва неуверенно и колеблется между тем, чтобы раскрыть эту небольшую тайну своего успеха или всё же придержать при себе. Но, раз они теперь напарники, то почему бы и не поделиться? — Порошок, сделанный из таблеток снотворного и успокоительного. Вкупе с алкоголем это всё угнетает нервную систему, так что мои жертвы даже не могут ничего вспомнить на утро. Бывали даже такие случаи, когда одни и те же люди попадались по два-три раза… Хотя из-за некоторых приходилось переодически менять бары и снова договариваться с местными работниками — долго, неприятно, муторно. В общем, не люблю всё это. — Однако работаешь. — Это лучше, чем было. — А что было? Сонхва молчит в ответ. Юнхо, пускай и имеет пару предположений, решает придержать их при себе. Как-нибудь в другой раз спросит, не сейчас. Он выпивает несколько бокалов и, как часто делал в одиночестве, включает радио на своей любимой волне с западной, преимущественно американской музыкой. Чон встаёт с места, чтобы чуть покружиться по кухне в подобии танца, а после — подаёт руку Сонхва, приглашая его присоединиться. Они медленно двигаются в такт спокойной джазовой мелодии, всё стараясь не задеть стоящий рядом стол. Пак опускает руки на чужие плечи и прижимается близко-близко, когда чувствует на талии крупные тёплые ладони. Юнхо то и дело напевает мелодию себе под нос; Сонхва поднимает взгляд: чужие веки опущены, и такой Чон выглядит чертовски милым, как бы это не хотелось признавать. Пак тянется на носочках, останавливая танец, чтобы на секунду коснуться его губ своими, и слышит разочарованный вздох, когда отстраняется. Они с трудом умещаются на одной кровати, и Сонхва не может уснуть полночи, слыша размеренное дыхание Юнхо и чувствуя, как он вновь обнимает за талию.