счастливчик.

— Ты так и не понял, кем был тот мужчина? — начинает Юнхо за завтраком, когда Сонхва только-только заходит на кухню. Сегодня почему-то без приветствий или пожеланий доброго утра, но Паку это и не нужно — в своё время он устал ото всех этих формальностей, поэтому сейчас только рад, что ими его не нагружают. Садясь за стол, он пожимает плечами. — Может, кто-то из тех, кого я одурачил. Может, он решил меня не искать, а вчера вдруг встретил и узнал. Не знаю, честно, — он вздыхает, принимаясь за еду (она что на вид, что на вкус даже лучше, чем вчерашняя. Чон, видно, старается). — Ладно, — бросает Юнхо в ответ. — Просто я подумал, ну, возможно, следили за мной, а смотрели на тебя, чтобы отвести подозрения, — под непонимающий взгляд Пака он чешет затылок и всё же решает объясниться: — Так получилось, что несколько месяцев назад я занял крупную сумму у своего знакомого, а отдавать, понятное дело, не собирался. Это было в Пусане, куда я для этого и поехал… В общем, оказалось, что это парень был из ганпхэ, и пара ребят оттуда теперь меня ищут. Я, знаешь, переодически чувствую, будто за мной следят, а вчера вот этот мужчина! Господи, надеюсь, он не от моего приятеля или не помер, иначе легко мы не отделаемся. — Да не помер, — отмахивается Пак и уточняет: — Но теперь у тебя есть деньги. Отдай, и дело с концом? Отстанут же. — Нет-нет, вряд ли они мне это простят. Остаётся ждать, когда я поплыву куда-нибудь отсюда, вот и всё. — Как знаешь. Сонхва не показывает своего беспокойства никак, решив, что это будет лишним. Но тревожные мысли не покидают его вновь. Что будет, если Юнхо найдут? Что в таком случае делать ему, Паку? Он может отдать и свою часть денег, если так будет лучше! Он понимает, что мысль эта совершенно глупая, ведь участвовал в ограблении вчера не зря, но понимает ещё и то, что всё ещё хочет помочь Чону. Какая бы это помощь не была. Юнхо же беззаботно открывает один из шкафчиков — тот, на который даже Сонхва, облазивший тут всё в первый же день пребывания, не обратил внимание, — и достаёт плитку шоколада. Их там лежит ещё, кажется, штук десять или пятнадцать, но это Пака ничуть не удивляет. Он привык, что в этом доме предметов либо очень много, как одежды, алкоголя и дурно пахнущих духов, либо почти нет, как нормальной еды и горячей воды. — Будешь? — предлагает Чон, протягивая шоколад. Сонхва отказывается, так что Юнхо ест один. Совсем скоро от плитки остаётся одна обёртка, а Пак искренне недоумевает, как можно съедать столько сладкого без тошноты. Он сам привык есть намного меньше и более здорово пищу, хотя в последние годы своей жизни его рацион «здоровым» назвать трудно. — Так сильно любишь сладости… — тянет Сонхва с удивлением. — Только молочный шоколад, — качает головой Юнхо и усмехается. — Готов есть его вечно, пока не умру от передоза сахара. — Не смешно. Чон всё равно смеётся и жмёт плечами: — Ладно. Впервые за несколько дней на улицу они выбираются просто так, прогуляться. Пак всё ещё носит те брюки и рубашку, которые забрал у Юнхо, только добавил к образу подтяжки для пущего удобства. Чон мысленно подмечает, что так Сонхва выглядит даже лучше. Нет, в любой одежде Сонхва выглядит хорошо. Просто прекрасно. Он засовывает руки в глубокие карманы по бокам, шагает крупными шагами, а его чёрные короткие волосы развеваются тёплым июльским ветром. Юнхо находит Сонхва красивым именно в таком образе, находит его настоящим мужчиной с прекрасными мужскими внешними данными. Минус здесь только один — теперь на людях Чон не решится и тронуть Пака: ни приобнять, ни взять за руку, потому что это в обществе не принято. А почему не принято? Никто не знает, да и не понимает толком. Это как глупые традиции, в которых мало хорошего, но их всё равно придерживается старшее поколение и говорит придерживаться своим потомкам. Бессмысленно, глупо и явно не по его, Юнхо, времени. Он читал в одной американской газете на своём ломанном английском, что его предпочтения — психическое отклонение, а всякие организация, пытавшиеся доказать обратное, распускались полицейскими. Ещё он слышал, что в Китае придерживаются примерно такой же позиции, а в CСCР — вообще сажают в тюрьму, что звучит полнейшей дикостью. Чон всё пытался убедить себя, что он «правильный» такой, какой есть от рождения, и смотря сейчас на Сонхва, который просто берёт его ладонь в свою, будто никакие косые взгляды и клеймо больного его не волнуют, понимает, что всё делает верно. Они выпивают кофе с пирожными в простеньком кафе, слушая по стоящему на окне радио про вчерашнее ограбление. Юнхо еле держится, чтобы не засмеяться, потому что полиция не понимает абсолютно ничего, а Сонхва довольно улыбается, возможно, размышляя, куда потратит все свои деньги. Возвращаются они домой после недолгой прогулки в парке, потому что у Пака портится настроение из-за тира — там у него не вышло попасть ни в одну мишень. Даже близко. Чон всё утешает его, никак не желающего признавать поражение. Ведь стрельба — не самое главное в жизни, и далеко не все умеют попадать в цели (только десятилетний мальчик, стоящий в очереди перед ними, попал по всем, но это Юнхо решает опустить и забыть). — Что мне сделать, чтобы ты не расстраивался по этому глупому поводу? — терпение у Чона медленно, но верно подходит к концу. — Не глупому! — Сонхва тушит в пепельнице недокуренную сигарету, буквально сминая её гармошкой из-за раздражения. Несколько секунд юноша молчит, пытаясь глубоко подышать, а после тихо добавляет: — Научи меня стрелять. Пожалуйста. — Всего-то? Ладно. Юнхо соглашается легко, потому что и у самого были мысли поработать над этим с Паком. Ведь один вооружённый грабитель — хорошо, а два — лучше, тем более следующее ограбление, пришедшее Чону на ум несколько часов назад, куда сложнее и, соответственно, опаснее. — Тогда завтра поедем за город, в одно заброшенное здание. Там и научу, а заодно придумаем план для нового дела, — предлагает Юнхо. — Новое дело? Так быстро? — недопонимает Сонхва. — А чего тянуть? — Чон лишь жмёт плечами. — Ты вообще слушал радио? После новости о нас там говори про скорую демонстрацию какой-то там бриллиантовой броши и аукцион по её продажи, который решили не переносить. Всё же на него съедутся покупатели со всего мира… понятное дело, после нашей выходки хорошенько так усилят охрану, но, Сонхва, это будет уже в субботу. И после мы сможем уехать из этой дыры в Европу или в Америку, если так хочешь. Продадим эту безделушку и будем жить богачами всю жизнь! Пак соглашается, и думать о том, что эта афера может стоить ему свободы, совсем не хочется. Он никогда не был тем, кто любит рисковать, но сейчас, рядом с таким безрассудным, но продумывающим всё до мелочей Юнхо, рисковать очень даже хочется. — Давай не будем откладывать и подумаем над планом уже сейчас, — предлагает Сонхва; Чон кивает, усаживаясь на стул и закуривая. — Ну, в первую очередь нам нужно туда попасть, — начинает он. — Я бы, конечно, хотел увидеть тебя в женском ханбоке, но, видимо, не судьба. Понимаешь, полиция же сейчас ищет женщину и мужчину, так? Не двух мужчин. Поэтому пойдём туда как партнёры по бизнесу. Точнее… нет, с фальшивыми приглашениями будет слишком сложно и не факт, что удастся. Можно пройти как персонал, а после переодеться и слиться с толпой — слышал, там будет то ли сто, то ли сто пятьдесят гостей. В общем, достаточно, чтобы остаться незамеченными среди них всех. — Допустим, — соглашается Пак. — Но как мы украдём эту брошь? До торгов — не выйдем оттуда, а после продажи… даже не знаю. — До торгов, определённо! Больше скажу: самый лучший вариант — во время презентации. Только для этого придётся проникнуть туда в пятницу и обустроить всё, как нам нужно… Уже имею представление, только бы нарисовать и объяснить тебе. На планирование уходит остаток дня. Сонхва ложится спать вымотанным, тут же закрывает глаза, однако всё никак не может заснуть. Наверное, это из-за Юнхо, который ещё полон энергии, мыслей и идей, из-за чего всё сидит за столом и шуршит карандашом, доделывая чертежи, по которым закажет у очередного приятеля безымянное устройство для ограбления. Проходит ещё минут пятнадцать, и Пак поднимается с кровати, чтобы подойти и обнять Чона со спины, повиснуть на нём и взглянуть на сложные схемы, разложенные на столе. — Такое чувство, будто ты по образованию инженер, — сонно тянет Сонхва. — Ну, вообще-то, я поступал на него и проучился полгода. — А потом что? — Потом? — переспрашивает Юнхо и оборачивается, чтобы посмотреть на Пака. Чон мягко обнимает его за талию и тянет, усаживая на свои колени. Сонхва ничего не остаётся, как подчиниться, потому что, во-первых, у него нет сил ни стоять, ни сопротивляться, а во-вторых, он совсем не против. Он обнимает в ответ и укладывает тяжёлую голову на грудь Юнхо, а тот рассказывает: — Мою мать уволили с работы за какую-то ошибку, так что у нас не осталось денег платить за мою учёбу. Я пошёл работать: скитался то по стройкам, то по рынкам, пытаясь пристроиться хоть где-нибудь, но никому не нужен был восемнадцатилетний паренёк без образования. Ну, почти никому: однажды ко мне подошёл мужчина и спросил, ищу ли я работу. Он обещал помочь мне, но его «работой» оказалось карманничество, с которого я получал лишь жалкие копейки, пока он — большую часть украденного. Но был ли я дураком? Нет. Я скрывал от него некоторые деньги, к тому же воровал и самостоятельно, а потом в один день не вышел на работу — тогда я умотал из своего родного Кванджу сюда, в Сеул. Я просил маму поехать со мной и в разговоре проболтался, откуда у меня деньги. Она отказалась уезжать с сыном-разочарованием, а через несколько дней я узнал, что тот мужчина её убил. Он мне и раньше грозился этим, но я… иногда, когда я слишком много об этом думаю, я иду молиться, хотя и в Бога-то никогда не верил. Это успокаивает. Он чувствует, как Сонхва обнимает его крепче, будто пытается перенять часть боли на себя. Это успокаивает даже лучше молитв. — Здесь я нашёл себе напарника, с которым мы начали проворачивать более сложные аферы, чем «схватить чей-то набитый кошелёк и убежать», — продолжает Юнхо. — У нас поднакопилось денег, мы стали жить вместе; вместе прошли апрельскую революцию и пили две недели подряд, когда она закончилась. Уён, так его звали, мне никогда особо не нравился как мужчина, но человеком он был хорошим: шумный, весёлый, готовый поддержать любой разговор и чертовски находчивый. Но, знаешь, я ошибался в нём: в начале года он подмешал мне снотворное в алкоголь, забрал все наши деньги и исчел. Испарился, тварь такая! Ну, тогда же я, оставшись буквально на улице, на последние деньги поехал к приятелю в Пусан, занял у него несколько миллионов, как говорится, до четверга, и тоже исчез. Ну, точнее, вернулся сюда. Снова заработал свои кровные, а потом, сам знаешь, встретил тебя. Он ворошит чужие волосы, на что сонный Сонхва издаёт лёгкий смешок и прячет смущённое лицо. Он — самый настоящий ребёнок, думает Юнхо и, честно, радуется, что собственная история пока оканчивается встречей с ним. — А что насчёт тебя? — спрашивает Чон и чувствует, как тут же мышцы Пака напрягаются. Будто он ждал, но где-то в глубине души надеялся, что не получит ответного вопроса. Спешно Юнхо добавляет: — Можешь не отвечать, если… — Я отвечу, — перебивает Пак. Он поднимает голову, ровняясь взглядом, и тяжело вздыхает, начиная: — Я никогда не сходился во взглядах со всей семьёй. Они были за стороне Ли Сынмана, потому что знали его лично — до открытия своего бизнеса отец работал в правительстве. Я был против, потому что мне не нравилась его политика, да и фальсификация выборов — тоже. К тому же в шестьдесятом мне подыскали невесту из богатой семьи. Наш союз должен был объединить компании наших родителей в одну монополистическую в отрасли техники, но моя невеста… она была старше меня на несколько лет и, пускай с ней было о чём пообщаться, я испытывал одно отвращение. Все мои уговоры не жениться на ней через два года, когда смогу по закону, были проигнорированы, будто я говорил со стеной, а не с родителями. Так что во время апрельской ревоюлюции, уже под конец, когда исход был понятен, я написал записку, где посылаю всю свою семью, и сбежал из дома. Через несколько дней я попал в Итэвон. Меня искали долго, о чём знал даже человек, у которого я по дурости начал работать, но он не выдал меня, посчитав, что уже за три месяца я могу принести ему больше денег, чем готовы были отдать мои родители в качестве вознаграждения. Но это была… — он запинается, закусывая губу, — Не лучшая работа. Я смог уйти оттуда только через год, да и то — сбежал, получается. И после воплотил в жизнь идею с переодеванием — последние девять месяцев зарабатывал я именно так. Знаешь, когда ты подошёл ко мне, я на секунду испугался: подумал, ты от моего бывшего, ну, работодателя, ведь вёл себя ты развязно и быстро понял, кем я являюсь. Но, слава Богу, меня пронесло. — Пронесло, — тихо повторяет Чон, поглаживая его спину, потому что Пак слегка дрожит. Он снова прячет лицо. — В какой-то момент я думал, что всё, что я буду вечность там, пока не умру, — шепчет он; его голос тоже дрожит. — Я очень боюсь, что вернусь туда, Юнхо. — Такое сокровище я никому не отдам, — отвечает тот и замолкает, прислушиваясь к чужому дыханию и осмысляя всё услышанное. Проходит несколько минут, и уставший Сонхва засыпает. Его тело расслабляется, отчего Чон чувствует весь его вес, давящий на корпус и ноги. Ряд простых махинаций, и Юнхо поднимает Пака на руки, чтобы донести до кровати и укрыть. С заботой, такой не присущей Чону, но такой желанной именно в это мгновение. Спящий Сонхва выглядит маленьким и беззащитным, пускай на самом деле не является таким, но Юнхо, честно, плевать. Он всё равно хочет уберечь его ото всех невзгод. Только мог бы ещё уберечь себя.