счастливчик.

На арендованном автомобиле юноши едут за город. Путь от центра до нужного дома занимает почти два часа без остановок, и на протяжении всего него Сонхва смотрит в окно. Городские пейзажи сменяются только строящимися домами, после — природой, отчего дышать становится легче. Встречается пара небольших населённых пунктов, распаханные поля, на которых уже зреет урожай — Пак, будучи городским жителем, не видел такого никогда. Природа, сельские люди, животные, яркое солнце, заставляющее прищуриваться — всё это поражает до глубины души. В какой-то момент автомобиль съезжает с асфальтированной дороги на сельскую, пыльную и с деревьями по обе стороны. Дорога петляет, через несколько минут заканчиваясь заброшенным домом. Ну, как заброшенным? Выглядит он достаточно прилично, только на окнах пыль и совсем неухоженная растительность на территории, что и выдаёт отсутствие людей в этом месте. Но такая тихая, спокойная обстановка Сонхва нравится. Он чувствует себя умиротворённо, когда громкий двигатель наконец выключается, и остаются только натуральные звуки: щебетание птиц, шорохи в траве, шелестящая от ветра листва высоких деревьев. Но тут хлопает дверь: Юнхо выходит из автомобиля и оглядывается по сторонам, будто пытаясь найти где-то подвох. Юноша перешагивает низенький заборчик, окружающий сад перед домом, и подходит ко входной двери. С минуту он что-то рассматривает, только после поворачивая в замочной скважине ключ и зовя Пака. В доме, как и ожидалось, оказывается пыльно и темно, из-за чего приходится даже включить фонарик. Сонхва рассматривает первый этаж: повсюду мебель и множество мелких предметов, будто живущие здесь когда-то люди просто испарились. Он стирает пыль с фотографии, замечая на ней троих: молодого улыбающегося парнишку, по обе стороны от которого стоят мужчина и женщина постарше. Видимо, это семейный снимок. Юнхо же в это время шарится по дому, находя свои тайники в целости и сохранности, и доставая из одного револьвер и патроны. — Пошли на задний двор, — зовёт Чон; Сонхва, засмотревшийся на другие фотографии, отвечает не сразу, но кивает и идёт. — Чей это дом? В такой-то глуши, — спрашивает он по дороге, чуть не роняя револьвер, который вручает ему Юнхо. — Уёна. Его родители любили уединённость, так что жили в двадцати километрах от ближайшего населённого пункта. Впрочем, это их не спасло: их убили, отомстив Уёну. На втором этаже до сих пор, должно быть, остались пятна крови. — Оу… — тянет Пак и на всякий случай уточняет: — Разве этот Уён не может приехать сюда? — Нет, — отмахивается Юнхо. — Он тяжело переживал их смерть: не посмотрел даже на трупы, не пришёл на похороны и заявил, что никогда сюда не возвратится, поэтому дом остался нетронутым. Будто, знаешь, ещё вчера здесь кипела жизнь, а теперь — одна пыль и пустота. С его губ слетает тяжёлый вздох, потому что у него самого в жизни была такая же ситуация. Мать, погибшая по его собственной глупости; невозможность увидеть её в последний раз, пускай даже просто бездыханное тело. Сонхва приободряюще хлопает Чона по плечу, на что тот показывает большой палец — мол, всё в порядке. Задним двором оказывается что-то похожее на старые овощные и ягодные посадки. Только все растения, какие тут были, уже давно завяли и разлагаются на земле, так что возможность ходить по этим посадкам очень даже есть. В самой дальшей точке установлена самодельная деревянная мишень, изрешечённая пулями, на которую Юнхо закрепляет газетный лист с нарисованными поверх цветными кругами. Пак крутит револьвер в руках, пытаясь понять его устройство, но в конце концов объясняет всё Чон, и понятно его объяснение оказывается с первого раза. Но одно дело — теория, а другое — практика. Для Сонхва, не любившего громкие звуки, она может стать самым настоящим испытанием на прочность. Сначала Юнхо показывает сам: заряжает револьвер, становится в нужную позицию, глубоко вздыхает и целится. Пак от резкого оглушающего звука практически подпрыгивает на месте, птицы, тоже испугавшись, с неразборчивым карканьем взлетают в воздух, а пуля попадает практически в самый центр. — И долго ты практиковался для такого результата? — Ну, — тянет Юнхо, — однажды прожил здесь три дня, ночуя на пыльном диване и подогревая еду на костре, потому что, оказалось, здесь отключили электричество, отчего не работала плита! Истратил штук двести патронов и, наверное, местные животные либо заработали себе инфаркт, либо адскую стрессоустойчивость, но я научился. — Надеюсь, в этот раз на три дня мы здесь не останемся. — Зависит от твоих способностей, — невинно улыбается Чон и, игнорируя молчаливое возмущение Сонхва, продолжает: — Подойти поближе к мишени. Заряди револьвер. Становись. Стреляй. — И в этом всё твоё обучение? — Пак поднимает бровь; Юнхо кивает и протягивает патроны. Ничего не остаётся, как сделать то, что он велит. — Ладно. Сонхва старается повторить всё в точности, как показывал «учитель», и целится долго: минут пять, не меньше. От выстрела он вздрагивает уже не так сильно, только чуть не ударяет себя рукояткой по носу и бранится, видя, что пуля пролетела мимо мишени. Он слышит смех стоящего рядом Чона, который следом отходит назад. — Так уж и быть, я помогу тебе, — начинает он; Пак ощущает его дыхание прямо над своим ухом и чувствует его ладони на талии. — Сначала поза: выстави левую ногу вперёд, правую — по диагонали назад. Между ними должно быть расстояние, примерно равное ширине твоих плеч. Ещё чуть-чуть шире… Да, вот так, — Юнхо поднимает взгляд с ног, которые стоят уже в правильном положении, и касается чужих запястий. — Вытяни правую руку с револьвером, будто ты пытаешься до чего-то дотянуться. Нет-нет, не наклоняй корпус… Да, стой ровно. Левой рукой придержи револьвер снизу. Согни немного… Да, так. Тебе удобно? — Да, — неожиданно тихо для себя отвечает Сонхва. Он чувствует спиной чужой корпус, ведь Чону, чтобы дотянуться до револьвера, приходится вжаться в его спину. Но почему-то это даже не отвлекает, а наоборот — придаёт уверенности и осознания того, что Пак не один и что он может рассчитывать на помощь и поддержку, если она ему потребуется. — Ты слишком напряжён. Расслабь мышцы, — продолжает Юнхо, понижая тон подобно собеседнику. Сонхва встряхивает головой и пытается следовать совету, но внутренний голос твердит ему обратное: удар рукояткой по носу будет обеспечен, если Пак расслабится. Чон хмыкает и отпускает чужие запястья, чтобы провести пальцами по плечам. — Ну же, расслабься. Дыши глубоко, спокойно. Для тебя сейчас должен существовать только револьвер, продолжение твоих рук, и мишень. Постарайся сфокусироваться на ней. Грудь поднимается с каждым новым медленным вздохом, а Сонхва прикрывает глаза с мыслью, что откроет их — и увидит только те разноцветные круги, в один из которых должен попасть. Он чувствует, как Юнхо возвращает пальцы к его запястьям, помогая держать тяжёлый револьвер, и как касается губами шеи, помогая расслабиться. Пак улыбается и поднимает веки, фокурисуя взгляд прямо в центре мишени. Секунда, и выстрел давит на уши обоим юношам; пуля оказывается на самом крайнем круге, а Чон целует в шею ещё раз. — Молодец, — шепчет он и уже хочет отойти, но Сонхва простит остаться. Ему так спокойнее и легче, потому что ощущает он себя в безопасности. Впрочем, вскоре Пак находит в себе силы стрелять самостоятельно. Он попадает далеко не каждый раз, но чем больше он пытается — тем выходит лучше. Через время он отходит дальше от мишени и будто начинает всё сначала, потому что с другого расстояния оказывается прицелиться куда сложнее. Юнхо не перестаёт хвалить его, хотя сам, помнится, впервые стрелял под ежеминутные оскорбления своей «косорукости» и «зрения как у крота». С подбадриванием выходит куда лучше, только Пак через пару часов устаёт и с благодарностью отдаёт револьвер обратно. — Нет-нет, он теперь твой, — качает головой Чон, обратно вручая в чужие руки новенький «Кольт Питон». — Ты уже приноровился из него стрелять, да и я всё равно хотел подарить тебе что-нибудь. Юнхо жмёт плечами, а Сонхва приобнимает его одной рукой, в другой сжимая своё оружие. Он тихо благодарит за такой подарок и целует напарника в шёку, неожиданно для себя заставляя его смутиться. Чон краснеет и чешет затылок, после убирая руки в карманы и шагая обратно в дом, будто пытаясь убежать, скрыть свои чувства. Пак следует за ним. Уже спустя полчаса она раскладывают перед домом плед и ужинают — своебразный пикник под яблоней с уже созревающими плодами. Юнхо дотягивается до нижних, протирает один рукавом и кусает. Его лицо в следующую секунду выражает лицо человека, попробовавшего самый кислый в мире продукт, а Сонхва весело смеётся, чуть не получая этим яблоком по лбу (не получает только потому, что удачно его ловит в паре сантиметров от своего лица). Юнхо, впрочем, потом за это извиняется — так, на всякий случай, — а Пак, будто прощая его (ведь он и не обижался) лезет обниматься. Они заваливаются на плед, оказываясь слишком близко друг к другу: Сонхва лежит прямо на Чоне, положив руки по обе стороны от его тела и наблюдая за быстро меняющимися на его лице эмоциями. От удивления и недопонимания, до мягкой улыбки, из-за которой в уголках его глаз образовываются мимические морщинки. Юнхо гладит Сонхва по волосам, проводит рукой по щекам, обнимает, а его глаза в этот момент буквально светятся: в них отражается закат, оттеняя тёмно-карий цвет янтарным. В них читается что-то, безумно похожее на влюблённость, и Пак готов любоваться этим взглядом вечно, отвечая таким же. Они трепетно касаятся губ друг друга и нежно углубляют поцелуй, теряясь во времени от всепоглощающих чувств. На устах — улыбки, в груди — лёгкость, а вечерний холод ничуть не ощущается. Наоборот, им даже немного жарко, потому что друг другу они отдают своё внутреннее тепло и целуются ещё и ещё, забываясь то и дело, как дышать. Возвращаются они домой среди ночи. Сонхва уже не смотрит в окно, а спит на плече ведущего автомобиль Юнхо. Ему, скрепя сердце, приходится разбудить своего напарника, когда они паркуются на соседней от дома улице; по дороге они покупают ароматную выпечку в единственном в районе круглосуточном магазине и громко смеются из-за глупой штуки Чона, чувствуя себя самыми счастливыми людьми в мире.