счастливчик.

Сонхва просыпается от ощущения, что его лицо расцеловывают. Он разлепляет глаза, хмурится от головной боли и видит в нескольких сантиметрах от себя Юнхо, смотрящего мягко и немного сонно. Оставляя ещё несколько поцелуев на чужих щеках, юноша желает доброго утра; Пак отвечает тем же. Они лежат в постели ещё полчаса, потому что никак не могут решить, кто пойдёт готовить завтрак — скидывают ответственность друг на друга, ведь начинать новый день просто-напросто лень после вчерашнего утомительного. Встаёт первым в итоге Сонхва, потирает особенно разболевшиеся виски и отправляется на кухню. Юнхо приходит минут через десять на запах чего-то горелого и звук падающей посуды, обнаруживая возлюблённого (возлюбленного ли?) сидящим на полу и обнимающим собственные ноги. Встревоженный Чон садится на колени напротив, касается чужих подрагивающих плеч и заглядывает в глаза — они не выражают ровно ничего, как и всё лицо Пака. — Что случилось? — шепчет Юнхо, проводя ладонями по лицу Пака. Тот не реагирует, продолжая пялиться перед собой. — Сонхва, милый? — Плохо мне, — отвечает юноша. — Будто ты не понимаешь, почему так. Чон закусывает губу, прижимая Сонхва к себе крепко-крепко и закрывая глаза. Да, он понимает, только вот осознавать это совсем не хочет. С самого первого дня их знакомства всё было предельно понятно, ведь Юнхо — не дурак, а Пак, видимо, не из тех, кому легко что-либо скрывать. Было понятно, что утро, подобное сегодняшнему, рано или поздно настанет, но Чон всё пытался это отрицать, потому — просто не знает теперь, что делать. Он уговаривает Сонхва всё-таки позавтракать, хотя бы немного, и теперь уже сам готовит простенькую еду. Несмотря на вкус, Пак практически давится ей и в итоге выкидывает всё в мусорное ведро. Юнхо не обидно, просто ужасно тяжело на душе. — Мне нужно идти, хорошо? Я скоро вернусь, — объявляет Сонхва и начинает собираться. Это делает и Чон, уже через несколько минут становясь у входной двери. — Одного не пущу, прости, — ставит он своё условие, а Пак, пускай и хотел бы повозмущаться, молча кивает. Они проходят несколько кварталов и сворачивают на неприметную, но ужасно грязную улицу. Юнхо следует чуть поодаль от ведущего его Сонхва, но не может удержаться от своих комментариев: — Это так близко от меня, оказывается. И как же мы раньше не познакомились? Пак только жмёт плечами. Чон тяжело вздыхает. — И давно ты? — осторожно спрашивает он, надеясь на этот раз получить ответ. — Два года уже. Последние месяцы пытаюсь бросить, но это сложно, потому что на протяжении долгого времени я принимал по несколько доз в сутки. Сейчас — одну в неделю. Ну, примерно, — Сонхва говорит так, будто ему ничего не стоит делиться подобным. Видимо, так и есть. Либо же ему просто-напросто всё равно, что он говорит, ведь мысли заняты другим. — Это уже успех, — подбадривает Юнхо, в ответ получая кивок. Они заворачивают в какой-то ну уж совсем неприятный на вид закоулок, проходят буквально несколько метров, и Сонхва останавливается с тихим «пришли». Он просит напарника остаться снаружи, а сам скрывается за неприметной грязной дверью. За ней тихо. Впрочем, разве было бы громко утром, когда не спят разве что работники среднего класса и офисные клерки? А, ну и ведущие новостей, докладывающие со всех каналов и радиоволн о том, как преступников, укравших недавно крупную сумму, вот-вот найдут. Если бы! Чон прислоняется спиной к кирпичной стене и закуривает, замечая на противоположной несколько приклеенных бумажек о розыске и фоторобот, вызывающий ни что иное, как смех. Да Юнхо здесь сам себя не узнаёт! Глаза маленькие, нос крючком, а губы почему-то пухлые (кажется, он тогда добавил немного грима), ещё и причёска больше похожа на недоразумение парикмахерского мастерства, чем на то, что вообще можно увидеть на нормальном человеке. В общем, Чон оценивает эти каракули на ноль из десяти по красоте, на столько же по исполнению и по узнаваемости, потому что по такому фотороботу узнает его разве что слепой. Такие размышления неплохо помогают отвлечься, но в реальность возвращает проходящий мимо парнишка, который останавливается, чтобы стрельнуть сигарету. На вид ему не больше пятнадцати лет, а одежда его изношенная и грязная, и Юнхо жаль, что этому ещё ребёнку приходится вести такой образ жизни. Впрочем, сигарету он даёт, даже поджигает со своей, чтобы не тратить спички, а парнишка удивляется заграничной марке и с благодарностью (что для Чона удивительно в мире, в котором он живёт) убегает прочь. Проходит ещё минут пять, а Сонхва всё никак не возвращается. Юнхо почему-то начинает нервничать, хотя, если думать разумно, ничего плохого с его напарником случиться не могло — он ведь, наверное, и раньше ходил в это место и каждый раз возвращался, раз уж они встретились в баре. Чон вздыхает и всё-таки открывает дверь, встречая за ней мужчину, похожего на местного охранника. Только что здесь охранять? Тускло освещённый, дурно пахнущий коридор, в конце которого в паре комнат горит свет. — К кому? — звучит грубый вопрос. — Друга забрать, он заходил недавно, — отвечает Юнхо, и это слова эхом разносятся по коридору. Слышатся шаги — может, Сонхва услышал знакомый голос? — но вместо уже ставшего в каком-то смысле родным человека Чон видит того, кого видеть совсем не хотел. Уён машет ему издалека, улыбается самой невинной улыбкой, какой только может, и приглашает подойти. Юнхо качает головой, и тогда старый друг сам спешит к нему. — Юнхо! Какими судьбами? — Уён лезет обниматься, будто и не было того предательства и нескольких месяцев, как их связи оборвались. Юнхо отпихивает его от себя, не давая коснуться. Ему до жути противно, да и кто знает, что может исчезнуть из его карманов. Впрочем, ни злиться, ни выяснять отношения, ни пытаться мстить не хочется. Не то, чтобы Юнхо всё простил, нет. Просто сейчас у него всё в жизни начало устраиваться, так что смысла требовать свои деньги назад нет — у него есть и свои, куда в большем количестве. — Никакими. Где мой друг? Нам пора. — Друг? — неверяще переспрашивает Уён. Он улыбается глупо, словно ребёнок, находясь явно не в самом трезвом состоянии. — Такой красавчик, и друг? Да ты совсем вкус потерял! Я бы и сам его забрал, если не был бы… Увы, как-нибудь в другой раз, когда ты, дай Бог, помрёшь. Юнхо хочется ударить его со всей дури, чтобы отлетел на пол и больше не поднялся, но, во-первых, рядом во мраке стоит охранник, который тоже умеет бить, а во-вторых, юноша понимает: это просто банальная провокация. Уён в них настоящий профессионал, так что одному Богу известно, как это человек с таким характером буквально за три месяца поднял целый бизнес на продажи наркoтиков. Юнхо принюхивается: точнее, амфeтамина. Но, учитывая то, какими финансами и амбициями Уён располагал, удивляться тут нечему. Как он всегда говорил: «много лжи и немного денег хватит, чтобы стать хоть президентом, хоть миллионером, хоть всем и сразу». Глупая фраза, просто наитупейшая, но он повторял её так часто, что Юнхо не мог не запомнить. — Кажется, ты всегда утверждал, что «нормальной» ориентации, — хмыкает он и, не давая и слова между вставить, продолжает: — Ещё раз: где мой друг? — Ой, да чего ты переживаешь? — Уён закатывает глаза. — Никуда твой друг не денется, сейчас позову, раз так хочется. Он просит об этом охранника, и тот отходит, оставляя бывших напарников наедине друг с другом буквально на пару минут. Но и этого хватает, чтобы они прожгли друг друга взглядами: одинаково презрительными и злыми, только вот Юнхо всё ещё думал о том, как хотел бы размазать чужое смазливое лицо о стену, а Уён — как хотел бы снова залезть в чужой, возможно, полный сейчас кошелёк. Сонхва возвращается в приподнятом настроении, с несвойственной ему глуповатой улыбкой и без огонька в глазах. Все-то белый порошок — и как меняет людей. Только это не удивительно. Это гнетуще, это медленно будет убивать, пока вместо живого Сонхва однажды не вынесут ногами вперёд мёртвое тело. Юнхо от таких мыслей не по себе, даже тёплые руки, обвивающие его талию, и кроткий поцелуй в щёку не помогают. Это всё кажется неественным, неправильным, потому что Пак нетрезв и в таком состоянии чёрт знает, что ещё может вытворить. Чон выходит с напарником на свежий воздух, предварительно процедив Уёну пару слов благодарности. Всю дорогу Сонхва жалуется на жару — температура на улице и правда высокая, около тридцати градусов, а то и выше. Юнхо оправдывает это тем, что сейчас июль, и даже покупает им обоим мороженое. Но и этого Паку не хватает — уже ближе к дому он расстёгивает верхние пуговицы своей хлопковой рубашки, вызывая смущение у двух проходящих мимо девушек и одной стоящей на остановке женщины, которая усиленно попыталась сделать вид, что высматривает свой автобус. Дома Сонхва почему-то принимается читать газету, купленную по дороге, смеясь то с одной новости, то с другой, то с фотороботов, напечатанных и там. Он сравнивает их с картошками, а нарисовавшего их художника — с Малевичем, про которого, как оказывается, знает несколько фактов (это связано с тем, что, живя в богатой семье, парень много учился). Например, то, что слово «невесомость» придумал именно этот Кази… Казимир, вроде. Юнхо не смог запомнить. И, честно, ему вообще плевать на этого Малевича с его чёрными квадратами и ещё какой-то непонятной абстракцией, просто выбора нет: приходится слушать всё, что говорит Пак, и надеяться, что скоро он отойдёт. С его лица не сходит улыбка, тело расслаблено в удобной позе в кресле, и он комментирует очередную статью. Чон не может определиться, как относится к такому Сонхва. С одной стороны его жаль, с другой — непонятно немного, почему его судьба сложилась именно так, с третьей — неприятно видеть его таким, особенно, когда он усаживается на колени Юнхо и льнёт для поцелуя. Чон мечется между наслаждением и отвращением целоваться с ним сейчас. Одно дело — алкоголь, который, пускай и дурманит рассудок, выветривается, да и не так быстро вызывает зависимость. Другое дело — нaркотики. От одной мысли о том, как часом ранее Пак вдыхал порошок и как терял над собой самообладание, становится не по себе. Юнхо рад, что не видел этого, но видит последствия, что, возможно, даже хуже. Он всё же отвечает на поцелуй, углубляя; чувствует, как Сонхва прикусывает его губы и как ведёт руками по телу, хватаясь пальцами за пряжку ремня и явно давая этим понять, чего хочет. Опомнившись, Чон упирается руками в чужую грудь и отстраняет Пака от себя, отчего ловит его недоумевающий взгляд. — Ч-что я сделал не так? — звучит от него неуверенно и тихо. Юнхо хочется пристыдить его зависимостью, назвав это в качестве причины, но он просто не в силах так поступить. Кто знает, может, Сонхва вообще не виноват? Может, он и не хотел никогда? Просто с каждой новой дозой силы воли бросить становилось всё меньше, да и возможности — тоже. — Я не хочу трахаться с тобой, пока ты под кайфом, — твёрдо произносит Чон, а Пак в ответ хмурится. — Почему? — искренне не понимает он. — Ты можешь пожалеть. — Это же ты… как я могу? — Сонхва обхватывает пальцами чужие запястья, чтобы убрать от себя, но Юнхо не поддаётся. — Почему? Ты мне нравишься, тут не о чём будет жалеть. Чон чувствует, как в кожу впиваются ногтями и как Пак нетерпеливо ёрзает на его коленях, и понимает окончательно: разговаривать с ним бесполезно. Юнхо теряется и в спешных размышлениях не находит ничего другого, как вывернуть руки Сонхва, заводя их за его спину. — Я сказал «нет», понятно? — шипит Чон, смотря прямо в чужие глаза; на лице Пака от боли проступают слёзы, и в этот момент Юнхо понимает, что перестарался. Он ослабляет хватку, но рук не отпускает. — Понятно? — повторяет он. Сонхва тихо всхлипывает. — Понятно. Юнхо отпускает его, однако тут же поднимает на руки, чтобы донести до кровати. Укладывает осторожно и расстёгивает чужую рубашку до конца, потому что Сонхва опять жалуется на жару. В комнате и правда душно, так что Чон следом открывает и окно. Свежий воздух, пускай и сухой, помогает дышать легче. — Отдохни. Я пока проведаю приятеля, который делает механизм по моим чертежам. И сложнее всего ему признать то, что Пака в таком виде просто больно, хотя на любого другого человека было бы всё равно.