счастливчик.

Юнхо просыпается посреди ночи внезапно, потому что слышит какие-то непонятные звуки. Он практически вскакивает с кровати и тянется к револьверу, лежащему под подушкой — рефлекс. Но нескольких секунд хватает, чтобы понять: вокруг никого постороннего нет, а источником звуков служит Сонхва. Он почему-то сидит на полу, и Чон встаёт, чтобы обойти кровать и оказаться рядом. Сонхва тихо плачет. Он — видимо, по привычке, — обнимает колени руками, и то и дело всхлипывает, пока солёные слёзы скатываются по его щекам. — Что случилось? — обеспокоенно спрашивает Юнхо, когда садится напротив. Пак ничего не отвечает, а попытка коснуться его, чтобы успокоить невербально, проваливается — Сонхва отталкивает чужие руки, беспорядочно размахивая своими, будто и не понимает вовсе, кто перед ним и с какими целями. С каждой секундой его трясёт всё больше, и это пугает ни на шутку. Чон теряется, ведь не помнит, что делают в таких ситуациях. Не успокаивать же насильно! Душу гложет стыд за собственную беспомощность, а сердце будто кровью обливается при виде такого Сонхва. Юнхо бы хотел сейчас забрать все переполняющие его чувства себе. — Я хочу помочь, — шепчет он; вновь никакой реакции. Он тянет руку осторожно, чтобы Пак заметил сквозь пелену слёз, но не касается, чтобы ещё больше его не нервировать. — Это я, Юнхо, — мягко начинает Чон, — позволь мне тебе помочь. Сонхва поднимает на него красный взгляд своих распухших глаз и замирает. Несколько секунд, он начинает плакать с новой силой, безвольно падая на Юнхо, заключающего его в объятия. Чон гладит Пака по спине, по волосам, шепчет самые те самые банальные фразы, которые, как он слышал, хоть немного, но успокаивают людей. Он чувствует, как чужие пальцы сжимают одежду на его спине; теряется во времени. Его мир сейчас начинается и заканчивается на Сонхва, который всё никак не может остановиться, выплакивая всё, что, наверное, накопилось за долгое время. Юнхо понимает — у него и самого раньше бывали подобные моменты, только в каждом из них он был в одиночестве. Он не искал помощи, потому что всегда считал, что показывать свою слабость — неправильно. Сейчас же он понимает, что это совершенно не так, что это даже не слабость — это самое настоящее проявление силы, ведь именно слабые люди не могут выразить свои эмоции. Такие слабые, как Чон. Он замечает на себе неловкий взгляд Пака, будто извинящегося за ту сцену, что устроил. Сонхва больше не плачет (ну, почти) и молчит, не зная, что и сказать, пока Юнхо проводит ладонью по его щёкам, вытирая дорожки слёз. — Пойдём спать дальше или хочешь поделиться тем, что стряслось? — тихо спрашивает Чон. Его, даже учитывая любопытность, устроит любой вариант. — Не знаю… — задумывается Пак. Он залезает обратно на кровать и тянет Юнхо за руку, тем самым прося присоединиться. Юноша это и делает. — Наверное, — неуверенно продолжает Сонхва, — я хотел бы рассказать. Только не знаю, смогу ли. Чон обнимает его в знак своеобразной поддержки; в знак того, что он рядом. — Остановишься, если что, и ляжем спать, — жмёт он плечами так, будто говорит самые очевидные вещи. Сонхва кивает и собирается с мыслями несколько долго тянущихся минут. Он будто всё сомневается, хочет ли поделиться, но в конце концов приходит к утвердительному ответу. — Я проснулся из-за кошмара. Такие реалистичные, как этот, снятся мне очень редко, так что мне он показался реальностью… дальше ты видел, — он мнётся в сковывающей неловкости, обретая немного уверенности только в тот момент, когда Чон снова проводит ладонью по его спине. — Как странно, Юнхо. Твои прикосновения мне приятны, хотя любого другого — нет. Мне противно, противно до тошноты, противно так, что иной раз я хочу умереть, лишь бы ничего не чувствовать. Я… — Пак тяжело вздыхает, прикрывая глаза и выпаливая то, чем так боялся делиться: — Я, как и ты, не знал сначала, какую работу мне предлагают. Только моей работой оказалось не воровство, не торговля наркотиками и даже не убийства. Я не знал, куда и на что шёл, а когда узнал — уже не смог уйти. Ненужный никому шестнадцатилетний мальчик с красивым личиком… Они подумали, что я могу понравиться мужчинам наравне со смазливой девушкой. — Ублюдки, — цедит Юнхо сквозь зубы. Он уже понимает, к чему клонит Сонхва, прекрасно понимает, хотя осознавать это всё сложно. Ещё сложнее — держать себя в руках, чтобы уже сейчас не выругаться всеми известными Чону оскорблениями. Он должен выслушать, раз сам предложил, так что лишь прижимает Пака к себе и молчит, давая ему продолжить. — В стране, где таких как я и ты называют извращенцами, многие состоятельные мужчины не прочь снять на ночь мальчишку. Представляешь? — Сонхва усмехается так горько, что это даже мало походит на усмешку. Скорее на что-то болезненное, неумело скрытое за ней. — Да я их всех ненавижу… Ненавижу. В самый первый день меня отвезли к какому-то постоянному клиенту. Только дома он оказался не один — там было ещё трое и… После я безостановочно порыдал два дня. Я чувствовал их руки на себе, пытался постоянно стряхнуть. Я ощущал себя таких грязным, что хотел одновременно и перестать существовать, и забыться, потерять всю память. Мне говорили, что немного порошка не помешает, тем более его почти все принимали — и ничего, всем было классно. Я не думал, что это хорошая идея, пускай и хотел… А после просто не смог остановиться, — он всхлипывает совсем тихо, не в силах полностью сдержать нескончаемый поток эмоций. — Месяцы проходили в забвении, и с каждым новым мне становилось всё больше плевать, где я, кто я и куда катится моя жизнь. Только после того, как один мой знакомый смог сбежать оттуда, я стал задумываться обо всём, и спустя месяц повторил его судьбу. Юнхо не может подобрать слов — не хватает даже нецензурных. Он жмурится и кусает губы, прижимая Пака к себе крепко, чтобы забрать всю его боль. Она во всём: в жестах, в голосе, в непрекращающихся всхлипах и где-то глубоко у Сонхва в сердце. — Я обещал себе никому об этом не рассказывать. Я всё хотел забыться, но у меня так и не вышло, — добавляет он. — Я соврал тебе о том, что не сплю с мужчинами, чтобы не показаться, ну… ты понимаешь. Я даже, чёрт возьми, не уверен, действительно ли ты мне нравишься или я убедил себя в этом. Ведь раньше я убеждал себя, что мне нравится моя «работа», чтобы легче становилось её переносить. Я ужасен, Юнхо, ужасен. — Это не так, — шепчет Чон в ответ. Ему говорить сложно, потому что от последних фраз будто будто болит по-настоящему, будто его использованным уже готов кто-то выкинуть на помойку. Но и молчать Юнхо не может, ведь совсем не этого от него ждёт Сонхва. Сонхва, которому сейчас поддержка нужна как никогда. — Я думаю, однажды ты сможешь разобраться в себе, а пока — ничего страшного. Мне не нужны никакие признания. Можешь просто быть рядом, а можешь и уйти — я не держу. Распоряжайся своей жизнью так, как хочешь, а тех выродков я как-нибудь найду и убью, хорошо? Конечно, не самый правильный вариант, потому что того же они не испытают, но… — Не надо, — отрезает Пак. — Ничего не прекратится на их смертях, только патроны истратишь. Месть ведь не решает проблемы, а только усугубляет. Нужно рубить на корню: я думал как-то, что, может, поднимусь на ноги и однажды помогу всем тем, кто оказался в похожих моей ситуации; пройдут суды, и всё станет на свои места. Но наивность быстро ушла — это невозможно. Так что сейчас я просто хочу уехать отсюда с тобой и больше никогда не вспоминать своё прошлое. Хочу начать другую жизнь. — В Америке? — Нет, в Париже, как хотел ты, — Сонхва улыбается слабо, почти незаметно в ночном полумраке, но Юнхо всё видит. И дарит ответную улыбку. — Я немного знаю французский — родители заставили учить в своё время. Попрактикуюсь ещё, и тебя научу. Продадим брошь, откроем бизнес и будем смотреть на Эйфелеву башню из окна нашей квартиры. — Согласен, — кивает Чон. — Только какой бизнес? Я хочу шоколадную фабрику, — он, очевидно, шутит, и Пак подыгрывает: — Я думал над ростовщичеством или перепродажей заграничных вещей втридорога, но это тоже сойдёт. — Отлично! Они смеются вместе и падают на подушки из-за Юнхо, который тянет их назад. Сонхва поворачивается к нему лицом, смотря не иначе, чем влюблённо; с губ не сходит мягкая улыбка, и это после всего того, чем Пак поделился. — Ты такой сильный, просто безумно, — Чон гладит его щёку ладонью. — Тебя ломали, а ты так и не поддался, — Сонхва хочет возразить, но в этот самый момент Юнхо прикладывает палец к его губам. — Нет, это не обсуждается. Это так и никак иначе. Пак соглашается одним взглядом и устало закрывает глаза, чтобы поспать ещё хотя бы несколько часов до рассвета. Чон пытается следовать чужому примеру. Он смотрит на умиротворённого Пака перед собой, который то ли во сне, то ли ещё нет обнимает Юнхо и утыкается лицом в его грудь. Его размеренное дыхание успокаивает, и Чон начинает дышать в унисон. Он ловит себя на мысли, что действительно готов ради Сонхва на всё — даже на убийство, хотя убивал лишь однажды и потому тоже иной раз не может нормально спать. Но сейчас в груди тепло, а на душе — совершенно спокойно. Засыпая, он, кажется, слышит тихое «люблю». Кажется ли?