счастливчик.

Рабочая смена проходит в суматохе и перетаскивании всего, что только возможно перетащить, дабы придать галереи нужный для аукциона вид. В гриме жарко, а голову ни на секунду не покидают мысли о возможном провале. Юнхо, ещё ночью уверенный в удачном ограблении, начинает сомневаться. Впрочем, их механизм, когда кладут на место сверкающую брошь, не обнаруживают. Чон с трудом удерживается, чтобы не засмотреться на дорогое украшение и не выдать своих очевидно плохих намерений. Сонхва вообще уходит в другую комнату, чтобы быть подальше от соблазна. Но вот рабочих распукают — на их место уже спешат швейцары, официанты и хостесы, готовые обслужить прибывающих скоро гостей. Напыщенные от своего статуса, они глядят на остальной уже спешащий домой персонал как на нелюдей, пока Юнхо и Сонхва преображаются в опустевшей раздевалке (точнее, просто какой-то отдалённой комнате, которую так назвали). Рабочая одежда сменяется дорогими костюмами, на запястьях оказываются часы, на шеях — скромные цепочки, подчёркивающие статус. Юноши снимают весь грим, используют немного парфюма и не забывают спрятать в дальнем углу всё лишнее, чтобы никто не предположил даже, что в здании могут присутствовать преступники. Они коротают час в тёмном помещении, наблюдая, как так же темно остановится за окном, и дожидаясь, когда большинство гостей окажется в галерее. Ведь чем многочисленней, тем легче потеряться в толпе. И, когда снаружи наконец начинает затихать, становится понятно, что можно действовать. Юнхо озирается по сторонам, пока они идут по коридору в сторону главного зала. Чем ближе к нему — тем громче: десятки голосов смешиваются в единый шум. До неприятного высшего общества, ненавидимого и Чоном, и Паком, уже остаётся рукой подать, как тут их окликивает миловидная девушка из персонала. — Господа, здесь Вам, к сожалению, нельзя находиться. Я должна провести вас в зал, — несмотря на её робкий вид, голос у неё оказывается бойкий и твёрдый. Вероятно, она уже приноровилась общению с «господами» и не боится их. Или, наоборот, ведёт первый в жизни диалог с такими людьми, так что ещё не познала ответной пассивной агрессии и унижений. — Ох, правда? Простите, мы заблудились, — Юнхо склоняет голову в извинении; Сонхва вторит ему. — Конечно, проведите нас. Минута-другая, и перед ними открывается знакомый зал. Сейчас он уставлен стульями с одной стороны, потому что аукцион пройдёт прямо здесь, небольшими столиками с алкоголем и фуршетом — с другой. Впрочем, ни до первого, ни до второго практически никому из присутствующих нет дела: люди толпятся у охраняемого куба с брошью, будто впервые видят что-то настолько дорогое. Будто они все — не богачи вовсе, а люди из таких же бедных семей, в какой вырос Чон. Его это забавляет, потому что в огранённых бриллиантах он видит не кристалльную чистоту и не произведение искусства, а огромные, просто огромные деньги. Не больше и не меньше. Впрочем, подойти к броши приходится, чтобы банально не выглядеть подозрительно. Сонхва начинает диалог первым, обсуждая, насколько же прекрасно это изделие; Юнхо, как они и договаривались, подыгрывает. Спустя несколько минут к ним присоединяется пожилой мужчина, который начинает рассказывать историю создания украшения, и в этом юноши находят хороший повод отойти к фуршету, чтобы и дальше не тесниться среди других людей. Чон замолкает быстро. Он чувствует себя не в своей тарелке, потому что Пак, очевидно, знает, как вести себя в таком обществе: что лучше говорить, а когда лучше помолчать и выслушать собеседника, даже если то, что он говорит, совершенно неинтересно. У Сонхва, наверное, и опыт таких светских мероприятиях большой, не то, что у Юнхо — до этого он бывал на подобном в прошлое воскресенье и еле-еле вынес это занудство. Так что сейчас он вставляет своё слово изредка, зато выпивает бокал шампанского и всё посматривает на часы, отсчитывая время до начала аукциона. Смотрит юноша и на своего спутника: Пак в строгом костюме с галстуком-бабочкой, позолоченными запонками и с уложенными назад смоляными волосами выглядит неотразимо. Он похож на того самого героя любовной истории или киноактёра, а, может, на модель. Юнхо не может определиться, но знает наверняка: оторвать взгляд от изящных пальцев, острого подбородка и мягкой улыбки Сонхва он не в силах. Будто дурманит голову. Но время бежит, и вот уже пожилой мужчина, завидев кого-то знакомого, покидает их компанию. Пак глядит на Чона немного смущённо и тихо спрашивает: — Ты чего на меня так уставился? Будто в первый раз увидел. — Да ты просто… — тянет Юнхо и чуть не роняет почти пустой бокал в этот самый момент. Сонхва издаёт лёгкий смешок. — Просто чертовки красивый. Чужие щёки, кажется, краснеют от этих слов только сильнее, а на устах расцветает робкая улыбка. — Ты тоже. Пак поправляет прядь волос Чона, небрежно спадающую на глаза, и тянет его обратно к броши. Сейчас остаётся только следовать плану, потому что до начала продаж остаётся уже меньше получаса — то самое время, когда охранники начинают терять бдительность из-за усталости, потому что не двигаются последние несколько часов и не могут быть сменены ввиду того, что в момент смены может произойти нечто непредвиденное. И, чтобы избежать казусов, приходится ждать, когда все рассядутся по местам. Ну, им приходится. У Юнхо с Сонхва совсем другие планы. Чон пробирается к броши всё ближе — как раз с той стороны, с которой положил верёвку. Пак будто отстаёт от него, а через несколько минут — вообще подходит к той самой бойкой сотруднице, узнавая, где в этой галереи находится уборная. И следом пропадает из виду в указанном и, вообще-то, нужном ему самому направлении. Юнхо ждёт, отсчитывая про себя секунду за секундой. Лицо у него расслаблено, и он даже умудряется переброситься парой фраз с незнакомыми ему людьми, заинтересованными в драгоценности не меньше его самого. И так забавно осознавать, что никто из них, никто из этого здания и всего города, за исключением Сана, и не подозревает, что рядом с брошью, буквально в метре от неё сейчас самый настоящий вор. Чон усмехается совсем беззвучно, продолжая рассматривать бриллианты, каждый из которых такой же дорогой, как несколько квартир в центре Сеула. Особенно дороги (ну, и может быть красивы) самые большие, один из которых, в форме капли, Юнхо хотел бы оставить себе. На память, так сказать. Да и утерянный камень спустя года только вырастет в цене. Особенно, если сохранить его без царапин и других изъянов. Хотя, что может случиться с алмазом? И ещё одно «хотя»: украшение они с Сонхва хотели продать целиком, чтобы выручить побольше. Так что спорно, сможет ли Чон оставить даже какой-нибудь маленький бриллиант, не говоря уже о крупных. Он вздыхает, скрещивая руки и искоса поглядывая на часы. Ещё минута, может быть? Или у Пака возникли проблемы? Юнхо выбирает ждать и не прогадывает — действительно, ещё минута, и массивная люстра под потолком несколько раз мигает, а после и вовсе потухает, погружая зал в полный мрак. Люди охают, кто-то пугается не на шутку, а кто-то осыпает своих спутников вопросами. Юнхо хватает несколько секунд, чтобы нырнуть под ограждающую ленту, дёрнуть за верёвку и нащупать рукой брошь. Он едва успевает стать ровно до того, как охранники, искавшие до этого момента фонарики, светят сначала на пол, где что-то громко упало несколько мгновений назад, а после и на стеклянный куб. Пустой куб с пробитым дном. Гости перешёптываются, Чон ведёт себя подобно им, ахая и охая, пока охрана просит не паниковать. В душе же торжествующе пляшут бесы. Освещение появляется через несколько минут. Оказывается, дело совсем не в поломке, просто кто-то отключил питание. Юнхо находит взглядом Сонхва, стоящего неподалёку, и они, как и все, по просьбе персонала усаживаются на стулья. Перешёптывания не прекращаются ни на секунду, даже когда об этом просит приехавшая полиция. — Господа, — громко начинает офицер, — мы будем вынуждены обыскать каждого из вас, прежде чем вы сможете покинуть это здание. — Понимаете, — влезает низенький мужчина в очках, главный организатор аукциона, — под подозрением каждый, кто находился здесь в момент кражи. Даже я, господа, — он оборачивается к полицейскому и расставляет руки. — Обыщите и меня, хоть прямо перед всеми! Я готов доказать, что не виновен. И, хоть теоретически он мог отнести брошь и спрятать её где-нибудь, его действительно обыскивают, понятное дело, не находя ничего. После гости один за другим подходят к дверям, ведущим из зала в холл и оттуда — на выход. Кто-то возмущается, вынужденный выворачивать карманы; у кого-то на лице читается отвращение, когда руки полицейских хлопают по их телам сверху вниз. Юнхо и Сонхва терпеливо ждут своей очереди. Спешить им некуда, тем более привлекать к себе лишнее внимание — последнее, что им хочется. На заднем ряду спокойно и более-менее тихо, и Чон берёт ладонь возлюбленного в свою, поглаживая большим пальцем. Это греет и помогает убрать лишнее волнение. Спустя полчаса очередь доходит и юношей. Сонхва идёт первым, без проблем проходя досмотр. Юнхо идёт следом, чтобы в случае чего мог кинуть напарнику брошь и задержать полицию, которая за ним погонится. Впрочем, полиция не такая умная — они просто не догадываются проверить ниже щиколоток, и близко не подбираясь к броши, спрятанной в туфле. Чон радуется, когда уже шагает по коридору вместе с Паком. На выходе у них спрашивают, стоит ли проводить к транспорту. Ответ, понятное дело, следует отрицательный, а юноши сами идут к автомобилю, припаркованному ещё утром за углом. На них в этот момент косится пара человек, потому что вместо шофёра за руль садится Юнхо — не принято так в высшем обществе, но какая уж разница? Мотор ревёт, а арендованный транспорт двигается с места и быстро набирает скорость. По пути Сонхва достаёт из бардочка револьверы, из чужой обуви — брошь, которую быстро заворачивает в кусок ткани и убирает во внутренний карман, служащий объективно более удобным местом для хранения. Чон же суёт оружие за пояс, но рано — не проходит и пары минут езды, как сзади слишится полицейская сирена. Их раскрыли. Юнхо давит на педаль газа со всей силы, и новенький чёрный «Форд» набирает огромную скорость. Сонхва смотрит то на спидометр, на котором стрелка указывает на совершенно недопустимые в городе цифры, то назад, насчитывая три полицейских автомобиля и сообщая об этом Чону. Тот отмахивается, не отрывая взгляда от дороги и умело объезжая автомобили даже по встречной полосе — водить его, видимо, учил настоящий лихач. Городской пейзаж уступает место природному, и вот уже они мчатся по пустой трассе. Такой маршрут был только в запасном плане. — Сейчас свернём, проедем немного, и бежать, — объявляет Юнхо, всё сильнее сжимая руками руль. — Сначала прямо километр, потом налево два, и доберёмся до уёнова дома. — А потом? — Передохнём, поймаем попутку, выкинем водителя и в порт. — Отлично, — подтверждает Сонхва и рефлекторно пригинается. Заднее стекло разбивается пулей, а следом слышится ещё несколько выстрелов. — Нагнись, блять, ниже и не шевелись! — взнервлённо кричит Юнхо, когда замечает, что Пак уже перезаряжает револьвер, чтобы ответить. — Сейчас мы оторвёмся. Ещё минута, и автомобиль и правда набирает ещё километров десять-пятнадцать, практически достигая своей максимальной скорости. Сирены вдруг становятся тише, а Чон резко сворачивает с трассы и вскоре жмёт на тормоз. Остановиться выходит ещё быстрее, ведь на неровной дороге от чего-то одна из шин лопается. — Давай, Хва! — Юнхо распахивает дверь резко, его примеру следует и Пак. Они бегут между густых деревьев, едва не подворачивая себе ноги на неровностях, которых просто-напросто невидно в темноте; съезжают в овраг и ускоряются, когда слышат сзади громкие мужские голоса. Звучит первый выстрел, и птицы взмывают в небо. Сонхва несётся скзовь лесную чащу, просто боясь остановиться. Ему кажется, что тогда он оцепенеет от страха, какой испытывал никогда до этого, потому что просто не был настолько близко к смерти. Умереть жалким преступником и прослыть неудачным грабителем? Ну уж нет! Он подбегает ближе к Юнхо, уже понемногу направляющемуся налево, чтобы быстрее оторваться от погони. Спиной чувствуется кто-то, кто совсем близко. Второй выстрел звучит в метрах пятидесяти от них, а пуля пролетает над головами, оказываясь в стволе дерева. Никто не решается обернуться; юноши лишь петляют, чтобы запутать стрелка, который кричит им сдаться без боя. Он шутит? Да ни за что на свете! Третий выстрел звучит внезапней обоих предыдущих, а Юнхо громко вскрикивает, тут же хватаясь ладонью за бок и теряя равновесие. Сонхва будто каченеет на секунду. Не способный поверить своим глазам, он едва успевает пригнуться, когда слышит четвёртый выстрел, и достаёт револьвер, чтобы выпустить все шесть патронов и последним попасть в плечо полицейскому. Пак тут же спешит к возлюбленному, оперевшемуся на ствол какого-то массивного дерева, и безмолвно помогает ему встать. Зачем им слова, если один взгляд Сонхва: испуганный, встревоженный до ужаса и немного мокрый — говорит лучше любой фразы, какая только может прийти сейчас в голову? В тот самый момент, когда Пак, придерживая Чона, скрывается за деревьями, кажется, что на этом всё кончено. Но никого и ничего подозрительно не слышно следующие десять минут. Тишину нарушает только шелест листвы, колышимой ветров, и тяжёлое дыхание Юнхо. Когда они вскоре выходят на опушку к заброшенному дому, Сонхва замечает, насколько сильно чужая одежда перепачкана в крови. От такого её обилия и от гадкого металлического запаха кружится голова. — Господи… — шепчет Пак, заводя Чона в дом и жалея о том, что не может поднять возлюблённого на руки, ведь в таком случае всё могло бы пойти куда быстрее. — Тут есть аптечка, чистые тряпки, хоть что-нибудь? Юнхо хмурится, соображая, и своими силами садится в пыльное кресло. Рука, сжимавшая бок, обессиленно падает вниз, а из раны идёт кровь с новой силой, всё больше окрашивая белоснежную накрахмаленную рубашку в тёмно-красный. — Юнхо..?