[Не] больно

      Минует шесть лет с момента несостоявшегося Третьего Удара. В течении первых трех лет не утихают войны. Внутренние, внешние, борьба за власть, борьба за ресурсы. К началу четвертого года в большинстве стран формируется устойчивое правительство, подавляются войны. Уставшие от бесконечных смертей, взрывов, вони, грязи, вспышек эпидемий, кое-как, волшебным чудом выжившие люди останавливаются, прекращают, позволяют сложившемуся правительству уладить все. Все разработки и данные о Евангелионах уничтожаются к великому сожалению Теккери, мечтавшему все же применить знания на пользу человечества. Теперь он работает в исследовательском институте в Китае, отстроенном на разрушенной базе Нерв. Временное китайское правительство выделяет огромное финансирование Фарбе, позволяя отстроить институт и наладить производство оружия; найдя в себе силы бывшая Командующая получает разрешение и на медицинские исследования, пусть и в маленьком, самом не финансированном отделе КВИ. Она обивает пороги, договаривается все с новыми и новыми людьми — члены правительства меняются чуть ли не каждый день, — доказывает, что сможет управлять и военным Институтом в том числе. Защищала же, черт возьми, Пекин, пыталась отстоять себя. Погруженный в возможность медицинский исследований Теккери даже не сразу замечает, что Лина становится одним из членов правительства и узнает об этом уже после свадьбы, когда вместо КВИ она уходит на работу в парламент. Поменяв фамилию, она переименовывает КВИ в исследовательский институт Теккери и становится полноправной его главой. Необходимость в оружии падает, в медицине возрастает и институт моментально становится востребованным и одним из лучших в мире. Теккери отправляет запрос во Францию, но о докторе Тиссен никто ничего не знает, он остается совсем один. Те, кто некогда работали с ним либо арестованы и казнены, — Россия и страны бывшего СНГ возвращают смертную казнь за террористические акты, а содействие, пусть и косвенное, Икари Гендо (о комитете нигде ни слова) приравнивается к терроризму.       Джон знает, что дыра в душе Магдалины огромна и что она всегда будет любить девочку и мечтать о ее возвращении. В тайне от жены, отговариваясь командировками, несколько раз вылетает в разные страны, общается с людьми, некогда связанными с Нерв, находящимися сейчас в бегах, но никто из них не дает никакой информации. Четверка просто исчезла, оставив продырявленные пулями комбинезоны. Когда война заканчивается, Теккери все больше погружается в работу, оставляя время только на жену, отчаянно стараясь уменьшить бездну ее боли. Сидя ночами за разработками, порой ловит себя на мысли, что на самом-то деле все он себе придумал, ведь более живого, улыбчивого человека, чем Магдалина ему не доводилось встречать. Девчонка и впрямь изменила ее. Спасла. Это далеко уже не та Командующая Фарбе. В ней искрится жизнь, искрится в надежде когда-нибудь снова увидеть Пятую. Это не превратилось в болезненную привязанность, как было с Маршалом, не окунуло ее в безудержное горе и жалость к себе. Возможно, узнай она, получи материальное подтверждение, что Шикинами все же мертва, она сломается, растеряет весь свой свет, что сейчас держится только на молчаливой, — они уже несколько лет не говорят о Еве, — вере. Лина продолжает жить, продолжает развиваться и любить Джона, иначе, но любить. Иногда Теккери видит, как останавливается ее взгляд, как пробегают картинки перед внутренним взором, воспоминания, он всегда знает, о ком они, но никогда не знает, что послужит причиной их оживления. Институт выстроен совсем иначе, абсолютно отличается от Нерв, но все равно что-то отдает присутствием Пятой. Иногда, задерживаясь после полуночи, Джону кажется, что она только что прошмыгнула мимо двери, он увидел краешек того голубого платья, в котором она заявилась в его номер в первый раз. Номер 413, код, который она поставила на замок. Она так сильно любила Лину, что подарила ее ему.       Два раза в год чета Теккери приезжает в Японию, в восстановленный Токио, занявший свое прежнее место. Бывший Токио-3 огорожен и заморожен. На великой стене плача люди пишут свои послания тем, кто погиб в тот роковой день. Ежегодно сюда стекаются паломники со всего мира, чтобы напомнить себе о ценности и важности жизни. Магдалина и Джон предпочитают не приближаться к Токио-3, чтобы не видеть надгробной плиты пирамиды Нерв, там, за стеной, нет ничего, все такая же выжженная земля, у Японии после войны и непризнания ее всеми странами нет денег на восстановление.       В первые годы, еще не будучи в браке, Джон и Лина объезжают все страны пытаясь разузнать хоть что-то о пилотах, ведь вместе с Пятой исчез и сын Командующего Икаря, признанного самым кровожадным террористом за начало двадцать первого века, пилот Второго Евангелиона и лучший израильский пилот. Только Израиль, в очередной раз, занятый войной с соседями, даже не пытался отыскать своего человека. О бывшем Командующем Израильского Нерв тоже ничего неизвестно, он стерся, исчез в тот день, когда они видели его в последний раз, в Токио-3. Корф же все эти шесть лет не позволял себя сместить, выигрывал выборы за выборами и только в этом году подал в отставку.       После несостоявшегося Третьего Удара, (СМИ и историки, со временем, назовут это Третьим Ударом), все сотрудники японского Нерв были арестованы. Командующего Икари так и не нашли. Остался ли он жив или погиб в центральной догме — неизвестно. Профессора Фуюцуки арестовали, он прожил год в тюрьме и скончался от банального гриппа.       Став членом правительства и являясь главой исследовательского института Теккери, госпожа Теккери, применяя все свои знания, проанализированные планы Seele, сопоставив их с уже известными данными, чета Теккери развивает теорию улучшения жизни, в которой значимым пунктом становится образование. Благодаря своему положению Магдалина Теккери постепенно делает образование в Китае доступным для всех, как минимум на начальном этапе, серьезно модифицирует программу, делая самым важным изучение языка, математики, анатомии и психологии в формате, доступном ученикам начальной школы. Они оба почти не спят, совсем не отдыхают, но никогда не забывают о тех, кто был с ними раньше.       За эти шесть лет, несмотря на неугасающие войны, природа постепенно восстанавливалась: моря очищались, возвращая себе прежний вид, появлялись ранее исчезнувшие виды птиц и животных. Проблема оставалась только в речных и морских обитателях, но этим со всей серьезности занимался Польский исследовательский институт.       Май жаром дрожит в узких японских улочках, пахнет всевозможной быстрой едой, сладостями, сладкой ватой, мерцает электронными, голографическими вывесками, пестрит косплеерами, разношерстной публикой, туристами, теми, кто прибыл в Токио, чтобы потом отправиться к стене плача. Магдалина в летней шляпке с большим полем и легком длинном платье, идет под руку с Джоном, в тонких черных брюках и белой рубашке с длинным рукавом, шрам от пули и оставшиеся следы на венах от бурной молодости не позволяют ему оголяться на людях. Каждый раз прилетая в Японию они надеялись получить какие-то данные, но с каждым годом надежда таяла, плавилась в жарком солнечном свете разрастающегося города. Последние два визита уже туристические. Посмотреть, что изменилось за полгода, взять парочку экскурсий, немного отдохнуть и побыть только вдвоем. Джон знает, что для Лины эти визиты в итоге заканчиваются трехдневным молчанием, неоправданными надеждами, но каждый раз он не может отказать ей в этой поездке, только в этот раз ему почти удалось убедить ее поехать в другое место, хотя бы в ту же Германию, в которой они не были уже больше двух лет, да только в последний момент, словно воля провидения, билеты на нужный самолет оказываются распроданы, а на самолет до Токио падают в цене. И не то, чтобы у них проблемы с деньгами, более того, так Теккери не жил никогда, но и расточительностью не отличался. Ставит себе пометку в воображаемом ежедневнике — эта поездка последняя на ближайшие несколько лет. Больше никакой Японии.       Магдалина смеется, наблюдая, как мороженщик виртуозно не отдает ребенку лет двенадцати его мороженое, играет, крутит палку с вафельным стаканчиком, мажет нос пломбиром и в итоге позволяет мальчишке выиграть.       — Хочешь тоже? — спрашивает он, обнимая жену за плечи. Она молча отрицательно мотает головой, и они продолжают свой путь сквозь бесконечную толпу. Люди живут, радуются, смеются, дети покупают мороженое, все еще боятся взрывов, но уже привыкают, что мир может быть спокойным, чистым и привычным.        — Командующая! — откуда-то из толпы доносится мужской голос. Очень далеко и не совсем отчетливо. Джон и Лина не придают этому значения, хотя женщина слегка напрягается. Показалось.        — Командующая Фарбе! — голос становится ближе. Магдалина останавливается и прислушивается. Вокруг снуют люди, шумят голоса. Джон удивленно спрашивает, что случилось. Магдалина поднимает руку, жестом прося его помолчать. Вслушивается, заставляя пространство затихнуть и выделить только нужный голос.        — Командующая Фарбе! — к ним подбегает запыхавшийся мужчина лет тридцати пяти.       Слыша его за спиной, женщина оборачивается и слегка прищуривается: Кенске!        — Ты знаешь его? — удивляется муж.        — Да, он работал в Нерв... — ее пробирает дрожь, прошлая, холодящая, напоминающая о растянутом в подреберье сердце. Никто не называл ее Командующей уже шесть лет. Кажется, она сейчас даже расплачется от ностальгии.        — Командующая Фарбе, — отдышавшись повторяет Кенске. На нем коричневый твидовый костюм и бежевые туфли с острыми носами. — Рад вас увидеть в Токио!        — Кенске... Как? Почему вы здесь? — чуть приподнимая шляпку, спрашивает Магдалина.       — Если вы не против, давайте выпьем где-нибудь холодного пива? Я бежал за вами квартал и очень устал.        — Зачем вы бежали за мной? — обескураженно спрашивает она.       Теккери быстро находит подходящее малолюдное место, с большими тонированными окнами и яркими фонарями над столиками. Магдалина больше не любит темноты, предпочитает открытые окна, яркие тона.        — Я просто не ожидал вас вот так просто увидеть... — слегка смущаясь и делая глоток пенистого светлого пива, произносит мужчина. — Я видел много раз вас по телевизору и не думал, что когда-нибудь вот так смогу с вами заговорить. Простите, что я так же, по привычке назвал вас Командующей. Просто решил, что если обознался, то вы не среагируете. А если позвать как госпожу Теккери, то могу просто привлечь лишнее внимание к вашей персоне.        — Логично, — подмечает Джон, отпивая большую порцию темного нефильтрованного и закусывания вяленой курицей.        — Почему же вы в Японии? Что сталось с Айей? — Магдалина заказывает себе маленькую кружку вишневого пива и почти не притрагивается к ней.        — Айя... — грустнеет Киосаки, опускает взгляд в стол, потом переводит на окно, разглядывая группу подростков с разноцветными волосами. — Айя умерла вскоре после Третьего Удара. Я не хотел оставаться в Пекине, город разрушен, да и навевал он тягостные воспоминания. Я надеялся найти кого-нибудь еще... и излечиться от своей депрессии... Я поехал в город скорби...        — Мои соболезнования. Простите, что спросила, — Магдалина совсем капельку отпивает и отставляет кружку. — Чем вы сейчас занимаетесь? — Встреча кажется вымученной и ненужной, но из вежливости чета Теккери ее продолжает. Киосаки нужно высказаться, найти свою точку опоры, они оба знают это лучше остальных.        — Я стал частным детективом. Не скажу, что я особо успешен, потому что беру только дела так или иначе связанные с Третьим Ударом, но что-то да удается узнать. Знаете, что самое удивительное? Буквально дня четыре назад я видел госпожу Шикинами.       Пространство бьется, рассыпается, словно кто-то толкнул стеллаж с прозрачной стеклянной посудой, все звенит, трещит, блестит в отраженном от стекляшек свете.       Джон замирает с кружкой у рта и только через несколько секунд ставит ее на стол. Блеск рассыпавшихся стекляшек проявляется в глазах Магдалины надеждой и счастьем.       Все это время ты, Шикинами Ева, была жива?! — Теккери автоматически отправляет в рот еще один кусок вяленой курицы. Кенске почти допивает свое пиво и машет официанту, чтобы принес еще.        — Она жива?! Где она?! — кривое сердце шевелится, жжется в груди, она почти срывается с места, почти вцепляется в Киосаки, словно, если его потрясти как старые вещи, из него откуда-то выпадет спрятанная девчонка. Джон кладет руку на колено жене, чуть сжимает пальцы, напоминая о сдержанности.       — Она не очень хотела разговаривать со мной. Но оставила свой номер, на случай, если я кого-нибудь найду, — Кенске вытаскивает из кармана брюк смартфон и находит номер в телефонной книге. Кладет на стол, развернув экран к Магдалине, та не слушающимися, помешавшимися пальцами, вбивает номер в свою телефонную книгу.       Сидят еще около двадцати минут, пока Джон о чем-то беседует с допивающим вторую порцию пива Кенске, Магдалина отрешенно смотрит в окно пытаясь представить, понять, почему за столько лет ни разу не нашлась, не вышла на связь? Черт, ведь и она, и Джон, выступали по телевизору, почему не приехала? Не написала хотя бы одну весточку? За эти жалкие двадцать минут трижды выходит на душную, жаркую улицу, сжимает мобильник, но так и не находит сил нажать кнопку вызова. Возвращается в прохладное кондиционированное помещение, садится обратно за стол, одними глазами говоря мужу, что так и не решилась, не смогла, не нашла в себе сил, слишком много «но» и вопросов.       Распрощавшись с Кенске у кафе, она молча протягивает телефон Джону. Теккери, ни слова не возражая, нажимает «вызов» и отходит в сторону, ждет длинные, долгие гудки, пока электронный голос по-японски не говорит, что, видимо, номер не отвечает. Не дожидается голосовой почты и сбрасывает звонок, возвращается обратно к Магдалине, пожимает плечами, возвращает ей телефон и ведет к гостинице. На сегодня с них прогулок хватит.       Она неправильно переписала номер? Или он не тот?       Теперь Лина не могла думать о чем-то кроме Пятой. Спустя столько лет, как она отреагирует? Захочет ли она встретиться? Возьмет ли она трубку?       От ужина отказывается, предпочитает прогуляться немного в одиночестве, чтобы собрать мысли воедино.       Оставшись один, Джон набирает отпечатавшийся в памяти номер снова, теперь уже со своего мобильника. На третьем гудке трубку поднимают. Голос приветствует на японском.        — Ева? — прочистив горло, уточняет мужчина.        Пятая подтвеждает, опять же, по-японски.        — Ева, здравствуй, — Теккери говорит по-английски. — Мне твой номер дал Кенске. Ты с ним не так давно встречалась.        — А, да, здравствуйте! — совсем не задорно, совсем не так, как помнил Теккери, звучит голос девчонки. Да и какая она уже девчонка. Сколько ей? Двадцать четыре? Двадцать пять? У него на секунду жмет где-то в груди, по привычке вспоминается тот момент, когда он сидел в ангаре с Айей и услышал: "Эта девочка трахнула Командующую!".        — Ева, это Джон Теккери.       Пауза.        — Я сейчас в Японии. В Токио. И я... Не один.        — Здравствуйте, Джон, — с выдохом говорит Пятая, после его слов. Джону хочется, чтобы она снова пошутила что-нибудь в стиле "приходи, давай переспим, я уже совершеннолетняя".        — Да, рада, что вы Токио. Я вчера уехала из него. Была в дороге. Видела пропущенный, но перезванивать не стала. Я сейчас перебралась в Осаку. Могу, конечно, приехать в Токио. Но это через пару дней, у меня здесь есть дела.        — Ева, ты хочешь увидеть Лину?       Снова напряженная пауза. Вена на шее выделяется и дергается все сильнее. Тек со страхом косится на дверь. Если сейчас вернется его жена, он не сможет скрыть разговора, если Пятая откажется... Это разобьет сердце Магдалине. Лучше, если она тогда не узнает об этом разговоре.        — А хочет ли она увидеть меня?        — Безусловно!        — Тогда почему звоните вы, а не она?        — Потому что она все такая же трусиха, — выдохнув, улыбается Джон и присаживается на гостиничную кровать, расслабляет галстук, надетый на вечерний ужин.        — Окей. Джон (ему становится не по себе, когда Пятая называет его по имени), я приеду послезавтра в полдень. Могу встретиться сразу с поезда, могу через какое-то время. Но я должна буду потом вернуться обратно в Осаку.        — Ева, расскажешь мне, что происходило все это время?        Пятая вздыхает, в трубке слышится скрип старой пружинной кровати.        — Джон, так по телефону и не расскажешь всего.        — Почему ты не пыталась выйти на связь? Мы искали тебя.        — Это сложная история. Давай при встрече?        — Я не пойду. Это важно для Лины, я хоть и хотел бы, предпочту увидеться с тобой после.        — Ты ведь с ней, да? — в ее голосе болезненное топкое отчаяние, потерянность, постылая стужа.        — Ты недовольна?        — Нет, вовсе нет. В том-то и дело, Джон... Нужно ли теперь все это? Скажи мне: счастлива ли она? — и дрожит, скатывается в слезы, глухо сдерживаемые, колючие, болезненные.        — Без тебя? Недостаточно, — мягко произносит Джон. С Пятой явно все совсем не так.        — Что за чушь, боже, — смеется, шмыгая носом. — Я видела новости, что у нее лучший в мире институт и вообще... Что она теперь Госпожа Теккери. Даже, когда у меня появилась возможность, я решила не вмешиваться. Побоялась, что это обнажит ее старые раны. Если она счастлива с тобой, то зачем тут еще и я? И Патрицию я не сберегла...        — Ева... Я не могу говорить за нее, но она ищет тебя все это время. Если ты не хочешь, то я не скажу ей об этом разговоре. Она останется в неведении навсегда. Но тогда больше и не появляйся нигде, — строго добавляет мужчина.        — Хочу...       — Тогда называй место и время, она будет там.        Ева соглашается на встречу на станции, близ гостиницы.       Встреча решающая, меняющая, отменяющая те шесть лет все еще существующей внутри клетки, бьющихся с каждым годом надежд на тихое и необходимое если она жива. Магдалина спускается в метро намного раньше нужного часа, просто не может находиться в гостинице или где бы то ни было, слишком боится опоздать, упустить, узнать, что все это химера, ошибка, с Джоном разговаривал кто-то другой. На ней зеленое летнее платье в пол и шляпка с зеленым бантом. Шпильки уверенно цокают по кафелю, она меряет шагами платформу, ходит туда-сюда, выбивая, выветривая из себя чертово волнение. Поезда останавливаются, открывают двери, поток людей неизменно перемешивается, меняется, одни заходят, другие выходят, кто-то спускается на платформу, кто-то уходит прочь, к эскалаторам. Пятнадцать поездов, она даже зачем-то считает, стараясь отвлечь напряженный мозг, на шестнадцатом приезжает темноволосая девушка в джинсах и футболке, с небольшим серым рюкзачком за плечами, переступает щель между вагоном и платформой, неуверенно оглядывается, так же рассматривая людей, потом достает мобильник, проверяет что-то, убирает в задний карман и проходит к центру зала. Она приехала на десять минут раньше назначенной встречи, только Магдалина здесь уже пятнадцать поездов и теперь наблюдает из-за колонны совсем не веря тому, что видит. Девушка замечает ее, замирает, как-то по птичье наклоняет голову и чуть испуганно смотрит. Неловко взмахивает рукой и медленно, словно каждый шаг дается через адские муки, идет навстречу двинувшейся с места Магдалине.

***

      Теми военными, что их обнаруживают, оказываются израильские. В полной секретности пилоты доставляются в Израиль. Предварительно детей заставляют снять костюмы. Мужчины даже не смотря на обнаженных пачкают в грязи контактные комбинезоны, после чего расстреливают их, выпачканных в крови. Это собьет других со следа.       План Израиля прост: дети, что могут пилотировать Евангелионы останутся только у них. Остальные, рожденные позже, по всем научным исследованиям к пилотированию не подготовлены. Имея у себя такую силу, Израиль станет первым в мире по военному оснащению. Только через полгода между всеми странами заключается договор о неиспользовании Евангелионов. Проект «Е» официально считает проектом террористическим, Россия принимает закон о казни тех, кто так или иначе связан с любым терроризмом. Восстановление и использование Евангелионов оказывается под запретом, но прежде, чем это узнать, пилоты проводят в закрытом израильском центре около восьми месяцев. Оставшиеся один на один друг с другом, они сближаются. И когда появляется возможность уехать, Синдзи первым покидает их, даже не прощается, чем обескураживает оставшуюся тройку. Аска перебирается в Америку, потом уезжает в Германию и, под конец, переезжает в Осаку. Синдзи возвращается в Японию. Под вымышленной фамилией он устраивается работать в какой-то ресторанчик на окраине. На первые заработанные деньги заказывает памятник для Мисато, постепенно устанавливает на местном кладбище памятник своей маме, отцу, Рицуко и Аянами Рей. Его жизнь вращается вокруг мертвых. Окончив институт в Америке, Аска перебирается в Германию. Пытается строить отношения, но ничего не получается. Япония из души никуда не уходит. Получив сообщение от Пятой о депрессии Синдзи, она переезжает в Осаку, обосновывается неподалеку от Третьего. Они пытаются выстроить отношения, но ничего не получается. Решают просто остаться друзьями. Аска становится преподавателем экономики в местном университете, Синдзи так и работает в ресторанчике. Девушка предлагает ему поступить в институт, но он отказывается. Ему нравится тихая размеренная жизнь, в которой он очутился. Иногда они встречаются, занимаются любовью и снова расходятся.       Пятая сближается с Йисраэлем. Сначала она безумно хочет вернуться обратно в Китай, но Йисраэль убеждает ее остаться пока здесь. Постепенно у них завязываются отношения. Ей делают предложение, она его принимает. Но ничего не испытывает к своему мужу. Живет на автопилоте. Несколько раз заводит параллельные отношения с девушками. По законам Израиля это запрещено. Узнав об изменах, да еще и таких, Йисраэль избивает ее. Аска забирает Еву к себе в Америку, пока доучивается на последнем курсе. Полгода они живут вместе. Ева поступает на психологический, но из-за внутренних проблем в стране и несогласия с политикой, Ева и Аска уезжают в Германию. Первой приходится бросить учебу. В Германии они с Аской расходятся. Ева улетает в Японию. Наблюдает через СМИ за жизнью Командующей, сочтя нужным не появляться перед ней. Ее жизнь идет слишком быстро и слишком сложно, чтобы сюда вмешивать Лину. Она безумно хочет увидеть ее, встретиться, обнять, но не знает, насколько она теперь нужна Командующей? Теперь госпожа Теккери счастлива, зачем ей Пятая? По приезду в Японию обнаруживает Синдзи. Они некоторое время общаются. У него глубокая депрессия. Ева сообщает от этом Аске, та прилетает. В Японии Ева встречается с Рене — взрослой женщиной с ребенком. Но эти отношения скорее способ заполнить пустоту внутри себя, чем реальная любовь. В целом у Евы в жизни нет никакой любви, есть каждодневная борьба с собой, с жизнью, с желанием исчезнуть, снова убежать, раствориться. Йисраэль продолжает ее искать и даже шлет угрозы, но Ева настолько часто меняет фамилии и места, что проследить за ней становится все сложнее. Ей всего двадцать четыре, а событий и мучений хватит на шесть жизней вперед. Приехав в Токио по поручению Аски, чтобы передать какие-то документы именитому профессору, она сталкивается с одним из бывших сотрудников Нерв. С тем, на чьей свадьбе они гуляли с Командующей. Эта встреча будоражит и приносит боль. Мужчина в коричневом костюме, совсем уже не тот весельчак, что отпускает шуточки и подкалывает исследовательский отдел, да и саму Шикинами. Айя совершает самоубийство через год после Третьего Удара, она не может вынести жизни, не понимает, почему выжила она, а не остальные и даже любимый муж не находит сил ее удержать. Киосаки говорит, что ей виделись и слышались лица и голоса, стоны умирающих, что каждый раз засыпая, она кричала, что стреляют и убивают. Вокруг продолжалась война, бомбили, стреляли и она не выдержала. Выпрыгнула в окно, разбилась. Милая Айя, стеснительная, нежная и добрая. Ева оставляет Кенске номер только в надежде когда-нибудь выйти на Макса Макиавелли, надеется, что тот жив и не сломался, она скажет ему, что его мама сражалась до последнего, попробует помочь. Только как она может помочь кому-то, не имея сил помочь себе? Об этом не задумывается, возвращается в Осаку к Рене. И занимаясь с ней сексом представляет Командующую, только тогда кончает, впервые за все это время, за время этих бессмысленных отношений.       Может стоит попросить Аску написать в ее институт? Нет, ни к чему это.       Когда она спит с Рене кто-то звонит, номер Еве не знаком, а коду страны она внимания не предает, отчего-то совсем не задумывается, что номер принадлежит кому-то из Китая. Ева решает перезвонить на следующий день, но вечером звонят с другого номера. Застают ее почти у дома, она снимает маленькую квартирку на втором этаже крошечного домика, в которой кое-как умещается холодильник, старая скрипучая кровать и санузел. Квартирка почти такая же, как была у Миу. Доставая ключи, отвечает на вызов и совершенно не узнает в мужском голосе Теккери, не ожидает, не предполагает, что он может ей звонить. Ее мир слишком далек от их. Как раньше, когда профессор Фарбе ушла со школы, а Пятая попала на тренировочную базу. Ее мир и мир Командующей никак не может пересечься теперь. И все-таки…       — Ева, это Джон Теккери.       И ее расстраивает, что звонит он, а не сама Магдалина.       В поезде Осака-Токио, ютясь на жестком сиденье самого дешевого класса, вжатая в окно тучной женщиной лет семидесяти, Ева хочет сойти на ближайшей станции, выбросить телефон, купить обратный билет и никогда, никогда не попадаться на глаза, никогда не вспоминать. Уехать из Японии, сбежать куда-нибудь, исчезнуть, стереться, чтобы ни Йисраэль, ни Рене, ни прошлое не могли ее найти, обнаружить, заставить вспоминать все, что столько лет подавлялось и пряталось внутри.       Почему ей так страшно? Ведь расстались они на хорошей ноте? Да и Теккери сказал, что Командующая ищет ее. Когда она стала такой трусливой? После брака с Йисраэлем?       Выйдя с поезда с бесконечной толпой в Токио, спускается в метро, кое-как забивается в последний вагон метро, боясь, теперь боясь опоздать, вжимается в двери, старается дышать ровно и ритмично. Ничего страшного. Она всегда сможет убежать. Уж бегать она умеет.       Выходит из вагона, проверяет время, отмечая, что прибыла на десять минут раньше, ее шатает, только это внутреннее, почти незаметное, да только внутри кажется, что пол потолком оборачивается, а рельсы-шпалы у лица оказываются. Сердце бухает, толкается, как будто подпаленное, сваренное, распухшее.       Зеленое платье в пол и шляпка слишком выделяют женщину среди толпы. Магдалина кажется для Шикинами сошедшей с журналов красоты, слишком идеальной для ее чертового серого мирка в единственной парадной футболке, не испачканной вездесущими ручками дочери Рене. Ева неловко машет рукой, все еще путая потолок и пол, все еще не веря своим глазам, чувствуя окончательную нереальность происходящего.       Вежливое приветствие, растерянная улыбка Магдалины, неловкий реверанс Пятой, скользящий взгляд, не готовый посмотреть в глаза. Лина предлагает какое-то кафе у станции, Ева соглашается не раздумывая, следует за ней, оставаясь чуть позади, разглядывая платье, шляпку. Боится сказать, обронить нечаянно что-то никчемное, ненужное и совсем не важное. На улице кажется даже совсем не душно, кровь в венах похолодела от страха до такой степени, что жаркая температура не дает ей согреться. В кафе, несмотря на то, что оно у станции, ничтожно мало народу. Они выбирают столик у окна и садятся в плетеные кресла друг напротив друга. Магдалина, кажется, выглядит только краше. Брак с Теккери пошел ей на пользу?        — Где ты была все это время? — нарушает молчание госпожа Теккери. — Я искала тебя столько времени...        — Нас тогда, — Ева прочищает горло, подают еду, — нас тогда забрали израильские военные. Не давали ни с кем контактировать. Я осталась в Израиле почти на полтора года. Вышла замуж... (Лина вздыхает) Но у нас ничего не получилось. Я ушла от него. Поехала в Америку, к Аске.       — Аске? — женщина снимает шляпку и кладет ее себе на колени.        — Пилот Второй Евы... Пожила с ней, потом началась эта история с политикой, вы знаете, наверное. Мы уехали с ней в Германию, вроде как у Аски там какая-то древняя бабушка где-то нашлась. Я немного пожила сначала в Берлине, потом в Зальцбурге и улетела в Японию... Последние полгода я здесь...        — И почему ты...        — Не знаю, — пожимает плечами Ева. — Решила, что это будет лишним, что вам это уже не нужно, а я не хочу быть навязчивой. — К еде не притрагивается, как и Магдалина, рассматривает тарелку, какой-то маленький, но безумно дорогой десерт, крошечную чашку кофе и два кубика сахара.        — Ты можешь ко мне и на ты обращаться. После всего, что было... — Магдалина пальцами перебирает края шляпки.        — Я уже так привыкла. И не смогу, наверное, так просто все поменять. Скажите, — Пятая подается чуть вперед, — вы счастливы?        — Ева... Мы ведь искали тебя, — в глазах отблескивают капельки слез. — Я боялась, что ты погибла. Когда нашли другую девочку... Подопечную доктора из Франции, я не хотела, чтобы нашли тебя так же... Но... — несколько капризных, слишком полных и плотных слезинок падают на шляпку. Ева перегибается через стол и протягивает руку. Жест полностью автоматический, привычный, заставляющий вернуться на маленький краешек времени в прошлое. Магдалина сверху кладет свою.       — Все как всегда... — улыбается она, подняв темно-кофейные блестящие глаза. — Ева, я должна была сказать тебе одну очень важную вещь, — смаргивает и смотрит уверенно, точно в глаза девушке. — Я люблю тебя.       Ева резко садится обратно, словно получившая разряд тока, удивленно смотрит, готовая сорваться, убежать, исчезнуть, не верить в услышанное. Все это чертов сон, один из тех мучающих своей прекрасностью, что снились ей на израильской базе. Словно она сейчас откроет глаза в своей комнатке-капсуле, снова ее позовут на построение и тренировки, появится безликий мужчина в форме и маске, чтобы ни глаз, ни лица. Ее снова вернут в пустоту, потому что такие счастливые моменты только во снах.        — Командующая... — понурив голову, бормочет. — Это вряд ли... В то время было очень тяжело, вы убегали от мира и от боли. Я...        — Я тоже так думала, — серьезно говорит Магдалина. — Но я не использовала тебя. Я действительно любила и люблю до сих пор.        — Не думаю, что я сейчас могу вам что-то дать... — теребит подол футболки.        — Зачем? Боже, Ева, — Командующая откладывает шляпку. — Что с тобой случилось? Ты сама не своя. Все эти шесть лет я искала тебя. Я ни на минуту о тебе не забывала. Я же все понимаю и не требую от тебя теперь броситься мне на шею! Я прекрасно понимаю, что у тебя своя жизнь и свои отношения. Но то, что ты мне рассказала не выглядит как счастливая жизнь после победы над Ангелами. Я много боли принесла тебе в свое время, полагаю, это оставило огромный отпечаток. Так позволь мне хотя бы немного исправить это.        — Вы знаете, что модуль с Патрицей запустился? — синевой глаз смотрит в лицо Магдалины.        — К чему ты это? — мрачнеет и чуть прищуривается госпожа Теккери.        — Я пилотировала его. На нем мы и победили. Она помогла мне.        — Ева, причем здесь это? Я уже давно отпустила всю эту ситуацию. Я хочу помочь тебе! — слегка повышает голос, привлекая случайное внимание дремлющего за столиком другого посетителя.        — Командующая, простите меня, зря я приехала, — Ева резко встает, одним махом снимает рюкзак со спинки кресла. — Пожалуйста, не переживайте из-за этого. Я безумно рада, что вы с Теком. Что вы таких высот достигли. Вы как никто заслуживали этого. Ни к чему вам эти истории шестилетней давности, — протараторив, накидывает рюкзак на плечи, достает из кармана пару смятых купюр и бросает на стол. Лина встает, хватая шляпку и пытаясь остановить девчонку, но из-за платья и каблуков не может так быстро перемещаться. Семенит, надевая головной убор к выходу из кафе на жаркую, пыльную пестрящую улицу.        — Пятая! — громко кричит Магдалина. — А ну стой! Это приказ! — подрагивает, потрясывается изнутри, уверенно при этом стуча шпильками по асфальту.       Настороженное, испуганное, загнанное в угол человеческой реберной клетки сердце отбрасывает свою воспалённость, оборачивается истинным органом, обретает слух и зрение, тянется навстречу, бежит к прутьям. Взгляд Лины растерянный и недовольный, слегка прищуренный из-за полуденного солнца.        — Ты меня спасла, так позволь и мне помочь тебе, — нервно выговаривая, приближается к девушке, крепче сжимая ремешок сумочки.        — Мне нужно вернуться в Осаку, — взглянув на часы, говорит Ева.        — Ты... Ты больше ко мне ничего не чувствуешь? — на языке привкус хининного отчаяния. — Если ты... Если ты не хочешь, я больше не побеспокою тебя. Но позволь хотя бы как-то тебе помочь...        — Командующая... — Пятая опускает плечи и глубоко втягивает проваренный солнцем и бетоном воздух.        — Значит, нет. Раз я до сих пор Командующая, — набрасывает ремешок сумочки на плечо. — Не теряйся. Я не буду настаивать на общении. Звони Джону, давай мы поможем тебе с работой или образованием? С жильем? Это ни к чему тебя не обяжет, — ворочает трудно поддающимся выговаривать такие слова языком. Отпустить. Отпустить после стольких лет. Вздрагивает, дергается, когда Ева устремляет взгляд точно в глаза, отвечает вытрепанными нервами, бессонными ночами, разговорами со всеми и ни с кем, бесконечной чередой лиц и слов, —Перестаньте гоняться за химерой, Фарбе, пилотов убили, кому они, мать вашу, сдались-то теперь, без Евангелионов?        — Я стала такой противной, да? — и видит, чувствует это чумное, необузданное, развратное отчаяние, поселившееся в тех сверкающих с экранов глазах, с улыбок в газетах. — Я вас всегда любила и люблю. Просто я... А, к черту, — когда люди учатся ходить, первый шаг самый трудный: встать, выпрямится и переместить одну ногу вперед другой, не свалиться, не соскользнуть, шаг для Шикинами сродни первому в ее жизни, в ее чертовой новой жизни и делая его она поражается тому, насколько это оказывается легко, подойти, обнять, уткнуться носом в плечо, почувствовать другую душу, другое тело, так давно ожидаемое.        — Лина, — шепчет девушка, — я так рада, вы не представляете, как я рада... Но я так боюсь разочаровать вас... Ведь я совсем уже не та, которой была с вами... Все так изменилось...       Так испортилось, — добавляет Шикинами. Быть не собой, быть потерянной, словно отобрали кусок, оторвали, вырвали безжалостно, выкрали те шесть лет жизни, выбросили их за борт, не позволили улыбаться, быть счастливой, а только бояться, убегать, прятаться, воевать, помогать кому-то, только бы не вспоминать, не чувствовать и безумно радоваться новостям о Теке и Командующей — живы, живут, не теряют себя, восстанавливают исследовательский институт, не выбрасывают свои года заточая свою душу и свой разум в клетку.        — Я тоже, милая моя, я тоже... Не исчезай, останься со мной, позволь спасти тебя... — гладит по спине, чувствует совсем непривычный запах дешевых духов, абсолютно не подходящих по духу ее Пятой.        — Я опоздаю на поезд, если не поспешу. У меня нет денег остаться в Токио на ночь... — Ева отстраняется, Лина ловит ее за руку и не выпускает, держит, сжимает сухими подрагивающими пальцами.       — Забудь вообще о деньгах. Это то, с чем мне уж точно не сложно тебе помочь. Я сниму тебе номер в гостинице, где мы с Джоном, — сжимает правую руку девушки, указывает на высокое здание неподалеку. Ева все еще с трудом читает японский, но понимает, что это достаточно дорогая и известная гостиница.        — Когда-то давно я мечтала с вами обоими переспать, — переходя дорогу, с трепетом чувствуя, как Лина держит руку, как сжимает пальцы, не готовая отпустить, оттолкнуть и растаять привычным сном, смеется Ева.        — Ну наконец-то! Узнаю тебя! — озорно смотрит на девчонку, словно помолодевшую, встрепанную, привычную, любимую.        — Кстати, Лина, и как с Теком?       — Ой, тебя все равно не затмит! — подмигивает, сама не веря своему заблудшему счастью. — Только ему не говори, а то обидится! Он такой обидчивый иногда!       Прогуливаясь вокруг гостиницы шутят и перебрасываются как в пинг-понге какими-то острыми глупостями, несут чепуху и заливисто смеются; Магдалина позволяет себе ткнуть несколько раз Пятую под ребра, сбоку, почувствовать, насколько девчонка все еще худая и тщедушная, словно не ест, не питается как следует молодым девушкам. Когда Лина отвлекается на что-то на той стороне улицы, Ева быстро отправляет в сообщении номера Синдзи и Аски, отправляет на номер, с которого последний раз звонил Теккери и выбрасывает телефон в ближайшую урну. Некрасиво, неправильно, но она не хочет ни забирать свои вещи, — да что там, три жалких футболки и джинсы, — ни выяснять отношения с конфликтной мужеподобной Рене. Пусть думает, что уехала в Токио и сгинула, может под колесами поезда, — однажды грозилась в порыве обиды и тщетного отчаяния. Больше никакой чертовой Японии, никакой Рене, только в туристических целях, проведать Лэнгли.       Теккери радостно всплескивает руками, сидит все так же на кровати, в большом шикарном номере, не чета тому, что был тогда в Пекине, но словно в той же позе.       — Этот твой фокус с пропажей на шесть лет мне понравился меньше всего, — хмыкает он, поднимаясь с постели. Снимает еще один номер и уходит в него, оставляя Лину с Евой, позволяя им хоть на йоту утолить голод совместного общения.       Магдалина забирает Пятую в Китай. Снимает ей апартаменты неподалеку от своего дома. Джон направляет девушку к лучшему психотерапевту. Через год изменения оказываются колоссальными. Видеть воодушевленную, веселую черноволосую бестию ему нравится куда больше. Нарочито фыркать, когда она показывает ему свою грудь в новом шикарном бюстгальтере, но никогда не раздевается. Это ее способ, то, что с ней навсегда: флиртовать и играть с ним, знать, что он точно никогда и ничего. Он не спрашивает ни у жены, ни у девушки о том, какие между ними отношения, только иногда в период алкогольных посиделок подшучивая просит Шикинами научить его быть таким же прекрасным любовником, а она лишь отшучивается, что для этого надо родиться девочкой. В какой-то момент Джон ловит себя на мысли, что любит Еву как дочь, прекрасно понимая, что Лина относится к ней иначе и по-своему. Пройдя годичный курс терапии, Ева поступает в университет на специальность клинического психолога. Со временем начинает принимать участие в научных исследованиях. Проводит много времени вместе с Джоном в исследовательском институте, в котором открывается психиатрическое отделение. Магдалина, несмотря на занятость, успевает приготовить что-то к ужину и неизменно оставляет ночевать Пятую у них, когда они с Теккери засиживают допоздна. Принимает участие в обсуждениях, построении теорий, бракует кажущиеся нелогичными и нереалистичными, всячески помогает, продолжая в том числе и политическую карьеру.        Когда Еве исполняется тридцать, она на год улетает в Японию. Аска все так же преподает в институте экономику, только уже не в Осаке, а в самом крупном экономическом в Токио. Ева проводит групповые тренинги и занятия, выступает с докладами, параллельно занимается депрессией Синдзи. В Японии же знакомится с доктором психологических наук из Германии. У них закручивается бурный роман, из-за чего они оба пропускают выступление в Иокогаме, уезжают на побережье и проводят несколько волшебных и счастливых дней. Сообщив Магдалине о своем решении начать отношения с Грефом, она получает добро и благословение.       Их отношения так и остаются далекими от нормы, но переходят в разряд дружески-попечительских, пусть Ева иногда и позволяет себе поцелуй или излишнее прикосновение.       После терапии Синдзи женится на молоденькой двадцатилетней девушке. Аска на два года позже него выходит замуж и почти сразу рожает дочку, которую называет Мисато. Маленькое чувство долга, пустоты.       Китайская система обучения постепенно проникает во все страны. Разработки Магдалины Теккери становятся все известнее и известнее. В тот год, когда Ева улетает в Японию, Магдалину выбирают мэром Пекина. Из-за пристального внимания прессы и постоянной занятости, она уже не может открыто встречаться с Шикинами, их встречи становятся редкими и короткими, чаще где-то между перелетами по конференциям, когда вдруг случается так, что они обе оказываются в одной стране. Выискивают, выкраивают короткие минуты, чтобы спрятаться в дешевом мотеле, побыть вместе, поговорить, почувствовать любовь. Греф не знает о Магдалине ничего, скорее ревнует к Теккери, который мужчина, из-за слишком восхищенных речей Евы о нем. Они женятся через полтора года с момента встречи, Греф делает предложение в шикарном итальянском ресторане на берегу моря, с открывающимся видом на Везувий. Ночью, когда жених засыпает, Ева записывает долгое проникновенное видео сообщение Магдалине, где рассказывает о предложении и о планах на будущее, в ответ получает не менее длинную историю про их свадьбу с Теккери в те нелегкие времена. Ради свадьбы девчонки чета Теккери отменяет все свои дела.             Благодаря медицине Ева, в возрасте тридцати четырех лет рожает дочку. Это окончательно сокращает число встреч с Линой, сводя их к паре дней раз в год или даже два. Последние месяцы перед рождением и первые после, Греф проводит в резиденции матери мужа в Лейпциге.       Теккери умирает в возрасте шестидесяти двух лет. Прожив без него почти десять лет, в свои семьдесят пять, Магдалина оставляет пост и уезжает в Германию по приглашению Евы. Они не виделись с похорон Джона. Маленькая Лина заметно подросла, ей исполнилось двенадцать, чем она очень гордилась и хвасталась, что у нее уже есть месячные, значит, она взрослая девушка. Магдалина лишь усмехалась на ее восторженные выражения и трепала по каштановым волосам, доставшимся от папы, вот только глаза точно такие же синие, морские, проникновенные, как у мамы. Ева назвала дочь просто Линой, обосновав это простотой с документами и произношением. В любой стране у нее не будет проблем с переводом и ее не будут называть «Ива», как любили некоторые в Америке. Ни Лина, ни ее отец не подозревают, кто такая на самом деле переехавшая в соседний дом Магдалина Теккери.       Временами в Германию на конференции и просто погостить приезжает Аска. С первым мужем она разводится через два с половиной года, выходит еще раз замуж, но разводится уже через год, одна воспитывает Мисато, цветом волос пошедшую в отца, имеющую тот же синеватый отлив черных волос, что был у Кацураги, прибегая поначалу к услугам дорогостоящих нянь, а потом и вовсе оставляет самостоятельную девчонку одну дома, позволяя жить прекрасной подростковой жизнью. Они никуда не уезжают из Токио, большую часть времени проводят там, выбираясь только в отпуск или на конференции. Напившись, Аска говорит, что видит в ней ту самую Мисато, в характере, повадках, потому, наверное, не сильно любит, а может и не дано ей кого-то любить, отчего Ева всегда вступает с ней в спор, предлагает пройти терапию, но рыжая всегда отмахивается.       Иногда приезжает и Синдзи. Он детей не заводит, боится, что несмотря ни на что не станет хорошим отцом. Но при этом с удовольствием возится с Линой и Мисато, когда те еще маленькие.       Боль никуда не девается, не исчезает по взмаху волшебной палочки, клетка изнутри тоже на растворяется за несколько секунд, но открытое сердце позволяет дышать полной грудью, любить жизнь в любом ее проявлении и всегда делать выбор. Никто никогда не сможет у них отнять того, что было и есть в их голове.        — Мы обязательно снова встретимся. Найди меня, любовь моя, — целуя на прощание глубоко старую Магдалину, шепчет Ева. Писк приборов, поддерживающих жизнеобеспечение наполняет уединенную палату в одной из лучших немецких клиник. — В новом мире или новом витке этой истории, мы обязательно снова встретимся и обязательно снова спасем друг друга. Я люблю тебя. Бесконечно и безумно. Навсегда.