[Не] больно

       — Не хочу умирать, не хочу умирать, не хочу умирать, не хочу умирать!       Бомбардировка с кораблей и пусковых установок ведется более часа. Приказом капитана Мисато Кацураги Евангелион 02 с пилотом, находящимся в коме, помещается на дно озера, но и там до нее добираются глубинные бомбы, взрывающиеся возле головы модуля, пробуждающие заблудившуюся в собственном подсознании Лэнгли. Сбрасываются с корабля, ныряют, разрываются ударившись о дно или бронированную голову, целятся, настраиваются. Пространство вокруг Евангелиона 02 вибрирует, дрожит, постыло грохочет. Вязкая темнота содрогается и постыло сверкает неосторожным взрывом.        — Не хочу умирать, не хочу умирать, не хочу умирать! — повторяет Вторая, крепче сжимая пальцами голову. Защищается, устало, бестолково, ведь модуль даже не запущен, не синхронизирован, давно она уже бесполезное человеческое создание, степень синхронизации 0%, а без пилотирования она никто, никому не нужна, особенно себе.       Военное вторжение начинается семнадцатого ноября днем. Японские военные силы стягиваются к Токио-3, к главной базе Нерв. Главная цель военных — найти и уничтожить пилотов Евангелионов.        — Не умирай, — давно забытый, но такой знакомый голос, звучит коротким отзвуком, словно отраженный, затерявшийся в паутине лесов-снов, заблудших скал.        — Не хочу умирать! Не хочу умирать! — все громче повторяет Аска, сворачиваясь в эмбрион в кресле пилота. Бомбы падают все ближе, прицельнее, вызывая взрывной волной обрывки картинок, воспоминаний, мерзких кадров, что еще тогда были вытрясены, как из старой задвинутой коробки, проявлены тем самым ментальным Ангелом, что был уничтожен чертовой Любимицей — куклой, без чувств и эмоций. Картинка за картинкой: кадр воспоминание — висящая под потолком, огромная фигура матери, которую обнаруживает Сорью, когда мчится сообщить любимой мамочке замечательную новость — ее выбрали и она будет элитным пилотом; разорванная мягкая обезьянка, с вываливающимися наружу ватными внутренностями, за что ее потом журит мачеха; карандашный рисунок разорванной кошки, с вытащенными кишками, все в красно-коричнево-черных тонах, крупными длинными штрихами; сама Аска в слезах, хотя поклялась никогда не плакать, потому видит себя со стороны, видит ту Аску плачущей; кукла, с которой последнее время сидела ее мать, гладила и называла дочкой, подвешена вместе с ней под потолком; могильная плита: Сорью Кёко Цеппелин, 1974 – 2005 г.        — Ты не должна умирать.       Туманный серый лес, длинные, толстые, гладкие стволы серых деревьев, переплетающие в диковинном танце кривых ледяных ветвей. Аска бродит здесь совсем одна, маленькой девочкой лет пяти от силы, бродит, ищет, плачет, да вдруг замечает, белый слепящий свет и размытую фигуру, с отсутствующим лицом и только улыбкой, фигуру, что тянет руку. Теплую, настоящую, верную. Мама. Маленькая девочка вкладывает свою ладошку и тут же становится самой-собой, повзрослевшей, окрепшей Аской. Мама, настоящая, любящая мама никогда ее не бросала, она всегда была здесь, всегда наблюдала за ней, всегда оберегала. Мама всегда была и будет здесь.       Свет рассыпается, открывая темную глубину озера. Модуль 02 запускается, позволяя Аске видеть все, что подвластно приборам ее Евы. Она резко встает на ноги, во весь рост, разламывая напополам военный корабль, что стоял точно над ней и сбрасывал по одной, словно играя сам с собой в морской бой, бомбе.        — Мама! — без особых усилий, подняв его над головой, кричит девушка. — Я поняла, что такое АТ-поле! Ты всегда защищаешь меня! Мама! — отражает АТ-полем летящие в нее снаряды. — Ты была со мной с самого начала! — надломленным кораблем запускает в пусковые установки, ошалевших военных, кинувшихся в рассыпную с берега, в чертовых черно-цветных ряженых, что, конечно, с такого расстояния не видит. Быстрым шагом выходит из озера, громит все, что попадается ей под руки-ноги, топчет, ломает, стреляет из пистолета.       Прицельным выстрелом Евангелиону 02 перебивают питающий кабель, Аска шипит проклятья, отсоединяет кабель и на секунду застывает, рассматривая небо. На фоне бесконечной нежной голубизны кружат транспортные самолеты с белоснежными серийными Евангелионами, отсоединяющимися от креплений и активизирующими собственные планерные крылья. Ее модуль переключается на внутреннюю батарею, вспыхивает таймер с обратным отсчетом. Белые серийки абсолютно идентичны: гладкие головы, огромные красные губы, безжалостные сверкающие зубы. Им не нужен кабель или пилот. Копия S2 справляется с первой проблемой, система псевдопилота с заложенной заранее программой, со второй.        — Мисато в своем репертуаре, — говорит Сорью, осматриваясь. — Легко сказать: "Аска, уничтожь всех серийных Ев". Что ж: три с половиной минуты на девять штук. По двадцать секунд на каждую! — бросается в бой. Движения точные, рассчитанные, она замахивается отнятым у одной из сериек гигантским мечом, отрубая ногу одной, снося голову, ломая плечевые суставы другим; разрывает пасти, набрасывается, отбивается, разрушает и веселится.        — Это последние! А идиот Синдзи так и не пришел! — пробивает рукой одну серийную Еву насквозь и сжимает вторую. Усиливает хватку своим АТ-полем, сминая и заставляя нагрудную броню лопнуть, поверженную грудь пролиться кровью. Разжимает пальцы, поворачивается, заметив краем глаза, летящий в ее сторону меч, выставляет руку, направляя АТ-поле для защиты, но задержанный ненадолго меч трансформируется в двузубец и медленно пробивается сквозь ее АТ-поле.        — Копье Лонгиния? — удивленно спрашивает девушка все еще пытаясь удерживать почти пробитое АТ-поле. Таймер мерцает нулями, Евангелион 02 отключается, исчерпав ресурс внутренней батареи, сняв АТ-поле и позволив копью пройти насквозь, застряв в голове модуля. Аска теряет равновесие, визжит, кричит, извивается от боли, дергает рычаги, но окружающая темнота лишний раз подтверждает — ее Ева больше не работает. Вторая медленно опадает, сползает по воткнувшемуся в землю копью, бесформенной и безжизненной грудой.        Пятая видит, как нечто, превратившись в копье Лонгиния, пробивает голову Евы 02, замечает подлетающие «Мрии» с других сторон. Это старые модели, потрепанные, серо-ржавые, похожие на те, что заброшены на кладбищах военной техники, словно оттуда и взятые, откопанные из мифических могил, чтобы выполнить свой последний долг. Белоснежный Евангелион с синими узорами кажется пририсованным, ненастоящим, слишком ярко-красивым для ощипанных железных птиц. С другой стороны: ярко-розовый, с желтой полосой на голове и красными плечевыми пилонами, серийный номер Двенадцать, еще один небесно-голубой с черными вставками и числом Семнадцать.       «Мрия», что транспортирует Двадцатый летит медленно, устало и постоянно попадая в турбулентность. Ее трясет и Еве даже кажется, что она слышит, как на ходу отваливаются, отскакивают и падают вниз детали этой развалюхи. Еще один подобный доставляет собранного из кусков прототипного модуля. Совет Теккери — вдруг он все же запустится, во время боя все может случиться, ты же знаешь, Ева, что в нем есть матрица личности.       Разломанные, рассыпанные, с увечьями серийные Евангелионы реактивируются, моментально регенерируют, открывают свои крылья, взлетают и стаей стервятников кружат над Вторым. Одна, самая активная, быстрая, всматривается, крутит своей отвратительной круглой губастой головой, пикирует вниз, складывает крылья за спиной, уменьшает их и прячет в спинную броню. Другие следуют ее примеру, приземляются, вцепляются зубами в плоть поверженного модуля, раздирают внутренности.       Пилот бело-синего Евангелиона напрямую подключается к пилотам других Евангелионов, связав всех в единую конференцию.        — Они проводят ритуал Йом Киппур, — говорит взрослый мужской голос, хотя на изображении семнадцатилетний смуглый парень в белом костюме с синей звездой Давида на груди. Двенадцатым управляет большеглазая блондинка, Семнадцатым — белокурый парень с козлиной бородкой.        — Это что такое?! — с очень сильным акцентом, говорит по-английски блондинка.        — Ритуал очищения, включающий в себя поедание принесенного в жертву существа, — без интереса поясняет пилот бело-синего. — Полагаю, мы все здесь с одной целью. Потому должны действовать в единстве. Мы все из разных Нерв и были под разным командованием. Я прошу вас действовать сообща, чтобы остановить Seele.        — А немного ли ты на себя берешь, парниша?! — достаточно чисто говорит пилот Семнадцатого.        — Он прав: если мы будем действовать разрозненно, это не поможет никому, — вмешивается блондинка, говорящая очень задорным голосом. Кажется, вся эта ситуация ей очень нравится.        — Мое имя Йисраэль, — представляется еврей.        — Господи, я и так еле говорю, а это я вообще ни в жизни не выговорю! — сокрушается блондинка. — Я Аннет.        — Ева.        — Обалдеть, как Евангелион! — присвистывает Семнадцатый, отсоединяя крепежи и начиная свободное падение. — Ламмерт. Рад знакомству!       Двадцатый, Двенадцатый и бело-синий следуют за Семнадцатым, так и не запустившийся прототип «Мрия» сбрасывает неподалеку от разрушенной базы Нерв.        — Как у вас с питанием, господа? — спрашивает Йисраэль. — У меня стоит альтернативный источник питания, позволяющий вести бой в течении пяти часов.        — У меня нормальный S2! — хвастается Ламмерт сверкая улыбкой.        — Батарея на пять минут, — вздыхает Аннет. — Но я тут лечу с кучей батарей, которые прикреплены к спине, если у меня их не отнимут, пару часов смогу вести бой. Но, надеюсь, нам хватит и пяти минут, чтобы их раскидать!       — Копия S2, — коротко говорит Шикинами.        — Второе дитя справилась за три с половиной минуты, только серийки снова восстановились. Тогда, Аннет, не беги пока в бой, прикрывай нас, чтобы твои батареи не пострадали. Я с Евой и Ламмертом отгоним их от Второго, — говоря это Йисраэль несколько раз пытается подключиться ко Второму модулю, но кабина пилота отвергает входящий сигнал.        — Откуда у тебя столько уверенности? — возмущается Семнадцатый, активирующий смэш хоук, удлиняя рукоять. — Я бы не хотел, чтобы мною командовали! И еще про какие-то ритуалы затираешь! Зачем, блин, мехам жрать себе подобных?!        — Эй, как тебя в бой отправили и не обучили?! — взвизгивает француженка Аннет.       Пилот бело-синего предлагает разделить серийных по три на каждого, указывает жестами кому и на кого нападать, с какого угла, какой стороны заходить, учитывая формат оружия. У Семнадцатого как минимум смэш хоук, у Двадцатого только прогрессивный нож, у израильского соник глэйв.       Справиться с тремя кажется плевой секундной задачей, да только транспортные самолеты с логотипом ООН и американскими флагами доставляют черных Евангелионов, точно таких же, что были отправлены в Пекин для «помощи» местному Нерв.        — Seele и это предвидели? — ужасается Двенадцатая, крепче сжимая свой прогрессивный нож и готовясь обороняться. — Что мы окажемся здесь, чтобы остановить проект комплементации?        Бело-синий лишь фыркает, вынимает из плечевых пилонов, предварительно отбросив соник глэйв, два пистолета и пытается сбить десантирующихся черных Евангелионов.        Аннет болтает без умолку, задает кучу вопросов, не дожидается ответов, создает, высказывает новые вопросы, предположения, гипотезы, подбегает, подбирает отброшенный израильским Евангелионов соник глэйв, протыкает одну из серийных Ев. Другие пилоты не понимают и четверти из того, что она говорит: слишком ломаный, плохой у нее английский, со слишком невнятным акцентом. Главной целью новоиспеченная команда ставит себе спасение пилота Второй, а уж потом уничтожение врагов.       Испуганная, недовольная стайка сериек взмывает вверх, те, кого не успевают настичь ножи-копья-топоры кружат вокруг, вглядываются, всматриваются, словно действительно живые — каковы истинные возможности псевдопилота? — изучают тех, кто борется теперь с пятью черно-серыми Евангелионами с мощным АТ-полем. Семнадцатый ругается на чем свет стоит, осыпает правительство, руководство, создателей Нерв, Евангелионов, сам комитет, собственного Командующего. Эти пятеро сильны, в отличии от сериек сражаются, а не просто позволяют разломать себя, после чего восстанавливаются. Один из выстрелов повреждает ногу Двадцатому Евангелиону и нагрудную броню Двенадцатому, Аннет вскрикивает, но не отходит, продолжает сражаться.       Тем временем в ангаре Нерв парень в белой рубашке и темных брюках, с испачканными в крови руками сидит на полу, уткнувшись носом в свои колени. От него требуют, приказывают, визжат по связи: «Синдзи! Синдзи! Аска! Спаси Аску!»        — Что я могу сделать? — риторически спрашивает он, вытирая нос, посмотрев еще раз на залитую блокилитом Еву 01, — Я даже в Еву попасть не могу... — и снова утыкается в собственные коленки. Сколько бы раз он не садился в чертов модуль, сколько бы раз не пилотировал, все всегда заканчивалось болью. Ему пришлось убить, уничтожить единственное существо, кто к нему действительно был добр, не безразличен, кто не использовал его как отец, Мисато или Аска. Он убил, уничтожил последнего Ангела, представшего в виде юноши, еще одного пилота — Каору Нагисы. Почему в этом мире может существовать только кто-то один? Почему они вынуждены были уничтожать Ангелов, а Ангелы их? Почему Нагиса не мог остаться?       Первая двигается, шевелит рукой, заставляя застывший красный блокилит пойти трещинами, загреметь так оглушительно, что Третье дитя вздрагивает и отползает назад. В его Еве нет пилота, она не подключена к питанию, не запущена, не синхронизирована даже с псевдопилотом. Лишенный выбора Икари младший этот самый выбор получает прямо сейчас: продолжить сидеть и убиваться или снова сесть в Евангелион. И мир, в очередной раз давший трещину, огромную, красную, вибрирует и подрагивает. Звенят открепившиеся кабели, трясутся заслонки, бронированные плиты, встроенные в теперь уже покорёженное, полуразрушенное, побитое здание.        Пятая останавливает Еву 20, выдвигает капсулу и бежит к разорванному Евангелиону 02; с высоты в восемьдесят метров расстояние кажется коротким, но, когда ты на земле, со своим ростом в метр семьдесят, бежать по выжженной бомбежкой земле приходится многим дольше. Подбирается к шее Евангелиона, скрестив пальцы нажимает кнопку выброса капсулы и слышит привычный свист — работает.        — Сорью! — кричит Ева, открыв капсулу вручную, ладони болят и саднят. — Сорью!        — Ты еще кто?! — шипит Аска, зажимая глаз. — Всех убью!        — Уходи, Сорью! Модуль уничтожен!        — Я не брошу маму!       Ева не слушает, уже совсем ничего не слушает, да и не слышит, ее глушат выстрелы, взрывы, свист, скрежет, грохот, душит дым, смог, забивающаяся в легкие черная пыль; она выдергивает, просто тянет за руку Лэнгли, пачкается в крови, но девушку вытаскивает. Аска вырывается, почти пинает свою спасительницу, отскакивает в сторону, отходит на несколько шагов и оторопело смотрит на свою распотрошённую, убитую, измученную Еву 02. Иллюстрация страшных медицинских книжек, что напечатаны, созданы каким-то садистом препарирующим всех без разбору — теперь ее прекрасная, сияющая красивая красная Ева, самая первая из новых, лучших, похожа на разлагающуюся прямо на столе вздутую лягушку с выпрыгнувшими наружу кишками-внутренностями.        — И что я теперь буду делать без моей Евы? — из глаза капает кровь, она скрывает лицо растрепанными и перепачканными рыжими волосами, опускает руки вдоль туловища, уже ничему не радуясь, ничего не понимания, не принимая. Только обретенная мать снова покидает, ускользает, отданная на растерзания чертовым белым стервятникам. Пятая оглядывается, видя неподалеку оставленный модуль без номера. Тот самый прототип.        — Садись в Двадцатый, — отряхивая руки от грязной пыли, говорит Шикинами. — Ты, по крайней мере, выживешь. На нем стоит S2, ты не будешь привязана к батарее. Если он запустится, то ты даже сможешь драться.        — С чего бы тебе отдавать мне свою Еву? — Но заинтересовывается, поднимает лицо, подбородок, вспыхивает искрой интереса в голубых глазах, изучает стоящую напротив девчонку в зеленом. Видела-слышала о какой-то там, — смотрит на грудь, на цифры, — Пятой, да никогда лично не.       — Ты один из лучших пилотов. Ас. От тебя больше толка в бою. И Двадцатый не мой. Мой уже давно уничтожен. Я попробую сесть вон в ту, — указывает на модуль, собранный из кусков. — Буду признательна, если ты меня туда подкинешь.       — Ладно, — немного поразмыслив, соглашается Аска. — А что Ева не твоя я по номеру поняла. Что ж, Синеглазка, давай попробуем.       В трех метрах от них с грохотом, свистом и пылью вонзается в землю кусок розовой брони.       — Господи, какая пошлая у вас вечеринка: голубой, розовый. То ли дело моя прекрасная, — осекается, вновь натолкнувшись взглядом на Вторую. — А этот Франкенштейн вообще запустится? — кивает на прототип. Ева в ответ лишь пожимает плечами. Она сильно и категорически рискует.        — Ладно, Синеглазка, поехали. Идиот Синдзи нам все равно не поможет, Нерв уничтожен. А этим тварям, — Аска указывает на стаю сериек, — я отомщу!       В капсуле Двадцатого уютно и просторно, добавлена куча новых кнопок и рычаги расположены несколько не так, как привыкла рыжеволосая, но чувство приятное, домашнее. Конечно модуль запускается на китайском и Сорью методом проб и ошибок переключает язык сначала, почему-то, на корейский, а потом уже только на японский.       Пятая несколько раз чихает, терпеливо ожидая помощи, ей уже совсем не страшно: если они не остановят комитет, никакого будущего у них нет.       Разобравшись с управлением, чувствуя присутствие кого-то еще в Двадцатом, Аска помогает Пятой добраться до странного модуля; сейчас она словно еще один новый человек; та Аска, у которой болит глаз, та Аска, у которой уничтожили модуль, та Аска, что совсем недавно осознала присутствие матери осталась там, в мертвой Еве 02. Что с Мисато и остальными? Аккуратно переносит на ладони девчонку в испачканном пылью зеленом комбинезоне, старается не думать о том, что происходит, видит только одну цель, разбитую на несколько подпунктов: доставить Пятую, уничтожить сериек, найти идиота, отлупить. Евангелион хромает на левую ногу, но Лэнгли быстро привыкает к этой погрешности, управляется ловко и четко. Она ас. Вот, что важно. Всегда была такой, выстраивала, старалась, училась, тренировалась.       — Что ж, — говорит Шикинами, приближаясь к модулю, — вот мы и встретились. Давай посмотрим, как ты запустишься с человеком, и уничтожишь ли ты меня? — забирается в контактную капсулу. Бьется плечами, руками, коленками — капсула слишком тесная, неудобная, непонятная. Запускать неизвестный Евангелион самой и с нуля кажется самой безрассудной ее выходкой. На что она понадеялась? Что каким-то божественным проведением душа дочери Магдалины ее примет?       Евангелион трясет от сильного подземного взрыва; пошедшая трещинами почва проваливается вниз, высвобождая из своих черных недр золотые светящиеся крылья, раскрывающиеся, расцветающие над поверхностью. Витиеватые, огромные, сверкающие нереальностью.       — Как при Втором Ударе! — ужасается Йисраэль.        — Откуда ты все знаешь?! — возмущается Ламмерт, отбиваясь от предпоследнего серого Евангелиона. Троих победить удалось, вся сложность в том, что уничтожить их возможно только работая в команде, потому не выходит поделить и драться каждому со своим, приходится притираться, координироваться на ходу; а у черных слаженность в разы лучше, их командная работа эффективнее, приходится прибегать к хитрости и уловкам, так еще и Двадцатая покидает их, устремившись спасать пилота Второй.        — Как вас много! — изумляется Аска, подключившись к общей конференции. Новая Ева слушается не хуже Второй, только нет никакой связи с токийским Нерв, никаких каналов, путей; а секретных линий, кодов к ним она не помнит. Семнадцатый не сильно деликатно интересуется, куда подевалась Ева и что вообще происходит, Лэнгли огрызается, но объясняет. Оторопело отпрыгивает назад, немного поражаясь большей плавности Двадцатого Евангелиона. Вибрирующая земля уходит из-под ног, проваливается, осыпается. Другие Евангелионы разбегаются в разные стороны.        Все заволакивает серой дымкой. Золотые крылья поднимают Евангелион 01 в воздух. Выжившие военные, оказавшиеся на поверхности после уничтожения работников Нерв, пораженно опускают оружие, стаскивают шлемы и в немом исступлении наблюдают за божественным вознесением светящегося Евангелиона, словно действительно ожившего божества.       Аннет, Ламмерт и Аска застывают, не понимая происходящего. Лэнгли узнает Еву 01, но не может принять факта, что Синдзи пришел потом, после того, как она почти погибла, что он ждал, сидел и ждал, чертов идиот, пока стайка грифонов будет ее клевать. А теперь что? Зачем вылез, к чему все эти крылья, спецэффекты?        — Это же демон! — кричит Семнадцатый, крепче сжимая подобранный недавно соник глэйв. Глаза Евангелиона 01 темно-алые, отражающие свет крыльев. Это лицо уже не Евангелиона, это действительно лицо демона.       Третий сидит в капсуле, рассматривая на ладони простенький крестик, что носила на шее Мисато и в последнюю минуту отдала ему, подарив предварительно тот самый взрослый поцелуй. Ведь он не идиот, не маленький ребенок, он прекрасно понимал и боль капитана, и отчаяние, и сегодняшнее ранение и то, что она врет ему, пытается таким образом заставить пилотировать. Врет, что их ждет продолжение, что все получится, случится. Синдзи сжимает глаза, роняет слезы на руки и крестик, вытирает лицо, снова видя на руке кровь, отпечаток, что оставила Мисато. Прибывая сюда, в Токио-3 два тяжелых года назад он и представить не мог, что обычный визит к отцу на работу, в гости к красотке Кацураги приведет к таким последствиям, к таким ужасам. Поднимает голову, глаза, рассматривая расступающуюся, укладывающуюся пыль и первой замечает распятую, растерзанную Еву 02, выпученным, вырванным, безжизненным глазом, следящую за ним. Теряются в дыму яркие модули других номеров, оставляя только внутренности, осколки, останки Второй, что когда-то пилотировал Каору. И Третий кричит, орет, вместе с ним ревет и Евангелион 01 пробуждаясь.       Тем временем, в терминальной догме Икари Гендо вместе с Первым дитя ищет свой путь к исцелению. Перед ними огромное белое существо с маской на лице: перевернутым треугольником, четырьмя глазами справа и тремя слева. Голубоволосая обнаженная девушка молча смотрит на Лилит, кожа на руке натягивается и обрывается, оставляя только предплечье. Ее тело больше не способно поддерживать свою форму. Гендо опускает взгляд на свою ладонь, в которой теперь заключен эмбрион Адама. Он — почти Ангел, Аянами Рей — частичка Лилит. Девушка поворачивается к своему Командующему, не выражает никаких эмоций, только закрывает глаза, когда правая рука Икари входит в ее в грудь. Бледная кожа расходится, позволяя ладони свободно проникнуть. Прикрывает глаза, позволяя Икари делать с ней в очередной раз то, что ему вздумается. Все ее существование — это лишь маленькое предисловие к большой пьесе, что теперь, в этот миг разыгрывается. Живя в одиночестве, зная только работников и только улыбку Командующего, она и понятия не имела о чем-то другом, потому так поражалась, ужасалась и ежилась, когда находила внутри себя какие-то чувства и воспоминания, что были как будто и не ее. Одна из многих. Клон клона. Неясность собственного существования становилась менее важной, когда рядом были эти двое: Синдзи и Аска. В последней столько жизни, нарочитой, подчеркнутой, гиперболизированной; в Икари младшем же больше меланхолии, побега от самого себя и… доброты. Потому, в момент пробуждения Евы 01, Аянами слышит крик Синдзи, словно он там, внутри нее, словно он — частичка ее, какой-то ее части. Открывает глаза, приподнимает голову, а потом и вовсе запрокидывает ее, да только ничего кроме темноты, в которой не увидеть даже потолка конечной догмы, не видит ничего.       — Икари, — произносит она почти одними губами.

***

      Войска из Германии прибывают уже после отлета Евангелиона 20 и дополнительного модуля, помогают справиться с оставшимися в штабе военными.       Магдалина смотрит в окно самолета, оторвавшегося от земли, на разбитый Нерв, руины былого могущества. Столько сил, лет, стараний, чтобы теперь это место стало общей братской могилой сотен людей, как сотрудников, так и военных. Перед глазами пробегает момент, как она рассматривала чертежи, вносила коррективы, потом прилетала, чтобы проследить за строительством. Все это кажется настолько глубоко давно, словно и не с ней, словно ей рассказали, а она вообразила. Под летящим самолетом дымящиеся останки лифтов, рельс, катапульт. Вероятно, вздыхает или вздрагивает, потому что Джон берет ее за руку и некрепко сжимает.       Они сидят почти в хвосте самолета, рядом; на сиденьях напротив Тиссен и какая-то женщина в медицинской форме, впереди Корф — Командующий германским Нерв, фактически канцлер Германии; несколько выживших членов китайского, французского и израильского правительства и Командующий Израильским Нерв. У них своя война, не связанная с Евангелионами. Их цель остановить Seele. Старики перенесли матрицу своей личности в монолиты, подготовившись к вечной жизни и управлению созданным миром, когда свершится великий ритуал и человечество обретет новую форму жизни, а они поместят свои личности в Евангелионы. Необходимо уничтожить их до этого. Даже, если Третий Удар случится, они не должны стать властителями нового мира.        — Огромный выброс энергии в Токио-3! — сообщает по связи командир воздушного судна. — Видимо, началось. Мы все равно летим?        — Да, — кивает представитель израильского правительства, ответив капитану по связи.        — Не могу поверить, что этот день настал, — вздыхает доктор Тиссен. Ей примерно за сорок, как и Фарбе. У нее длинные черные волосы, сейчас собранные в строгий пучок.        — Мэри, — обращается к ней Теккери, свесившись справа и стараясь заглянуть в глаза доктору, при этом не отпуская руку Магдалины. — Мы уничтожим их. Верь в это.        — Я боюсь за мою малышку Аннет, — ежится она. — Справится ли она?        — Она же там не одна. На этих детях большая ответственность. Хотя какие они дети, не правда ли? — слегка толкает локтем в бок Фарбе и подмигивает.        — Ритуал комплементации, — начинает Корф, — что может быть отвратительнее горстки людей, возомнивших себя богами? Посчитавшей, что люди дошли до тупика в своем развитии и считающие единственно верным собрать их снова воедино, обнулив опыт и начав все сызнова.       — Этот мир для них — мир хаотической тьмы, где в несовершенных оболочках заточены искры Божественного Света. Достаточно уничтожить несовершенство, — вмешивается Израильский Командующий, — и люди обретут покой и просветление.        — Перестав при этом быть людьми, — устало добавляет доктор Тиссен.        — Тогда мы можем стать такими, как Ангелы. Выбирая свою собственную оболочку наиболее полно отражающую нашу сущность. Несовершенство человеческого тела отступит, позволив каждому быть таким, каким он хочет, — произносит хриплым голосом старичок китаец.       — Возможно, это хорошая идея, если бы Seele не желали при всем этом становиться богами, — заключает Корф.       Самолет слегка потряхивает, гул усиливается; где-то вдали заметен золотистый свет.        — Стать одной душой, одним телом со всеми остальными? Нет уж, увольте. Миллионы лет эволюции, чтобы выйти из состояния первичного бульона, и теперь снова вернуться в него? Нет, — говорит Теккери. — Не для того это все было и есть. С большей вероятностью души потеряют накопленный опыт.        — Единение Адама и Лилит приведет мир к точке ноль. К первотворению. Оно не даст сохранение опыта. Только тем, кто будет в ядре Евангелиона. Seele просто уничтожат всех живых существ, наполнив комнату Гафа Лилит душами. Переполнив ее. И создав новый мир. Это не эволюция всего человечества, — комментирует Израильский Командующий.

***

      Серийные Евы прокалывают копьями ладони и ноги Евы 01, образуя распятие; разлетаются в стороны, заставляя Первую вытянуть руки в одну линию, разомкнув гигантские пасти, вонзаются зубами в крылья. Посеревший мир кажется лишь фоном, декорацией к развертывающемуся действу. Все теперь одна большая тень потерянного света.       Копье Лонгиния с огромной скоростью возвращается с орбиты, но приблизившись к шее Евы 01 вмиг замирает; вместе с ним, словно замирает и весь мир.        — Если его проткнуть копьем, то все закончится! — бросает Семнадцатый.        — Это копье Лонгиния, оно опасно для Адама и его детей, но не для Лилит. Лилит оно лишь сдержит, — поправляет Йисраэль.       Парящий Евангелион 01 с вцепившимися в его крылья серийками постепенно превращается в Древо Жизни. Пыль скорее останавливается, чем оседает, прекращает свое броуновское движение, разрушая все законы физики этого мира, ставя всех на границу совершенно нового.        — Почему? — поражается Аска, пытаясь связаться с Синдзи, но тот не принимает сигналы от чужих Евангелионов, погруженный в пучину своей боли и страданий. Увидевший только разрушения и не удосужившийся проверить, что с Сорью.        — Это артефакт плода Жизни, а Лилит — плод знания. Первый Модуль, — отвечает израильтянин, — создан на основе Лилит, тогда как все остальные модели — копии Адама. Именно потому, — добавляет он буднично, — старики выбрали для ритуала модуль на базе Лилит. Артефакт Лилит уничтожен при падении Черной Луны.       Кажется, на двадцать первую усталую попытку, когда Шикинами снова нажимает кнопку синхронизации, модуль запускается, отчего не ожидавшая подарка судьбы девушка, неудачно дергается и почти падает, но успевает выставить левую ногу чуть дальше и удержать Франкенштейна вертикально. Запустился! Угол обзора, конечно, ничтожный, движения топорные, но все-таки есть. Периодически сбоят импульсы, но не критично. Так мизинец левой руки управляется большим пальцем правой, а указательный правой средним левой, при этом средний палец левой руки вообще ни на что не отзывается. Только что-то постепенно пытается пробиться, достучаться до сознания пилота.        — Это что еще за урод?! — возмущается Ламмерт, разворачиваясь корпусом на встречу собранного из серо-черно-синих деталей Евангелиону.        — Он за нас? — подготавливая прогрессивный нож, уточняет Аннет. — Или еще и его уничтожать надо? У меня не осталось почти батареи, ребята, я скоро вас покину.        — Это Синеглазка! — быстро говорит Аска. — Девчонка, что управляла Двадцатым. Их модуль.       — Здесь должна быть шутка про китайские товары? — ухмыляется Семнадцатый, но тут же ойкает и вскрикивает — уцелевший черный вражеский Евангелион протыкает его копией копья Лонгиния, упавшей с поднимающегося ввысь Древа Жизни. Копье входит точно в капсулу, нейтрализуя АТ-поле модуля. Оставшиеся пилоты в ужасе замолкают, видя только серые помехи там, где только что был виден Ламмерт.       — Лам, — робко говорит Двенадцатая. — Ламмерт?       — Мертв, — безапелляционно заявляет Йисраэль, в миг подбегающий к черному модулю и уничтожающий его прицельным броском соник глэйва.       Пропадает и Двенадцатая, опадает, оседает на землю с разряженной последней батареей.        — Патриция, я знаю: ты меня ненавидишь, но я хочу помочь всем. Помочь Лине, позволь это, — Ева закрывает глаза, стараясь избавиться от ментального шума. Ей никто не отвечает, модуль продолжает работать, она в несколько шагов оказывается подле оставшихся двух Евангелионов. Двадцатый и бело-синий удерживают вознесение Евы 01 за одну из частей ветвистых золотых крыльев.        — Идиот Синдзи, очнись же и помоги нам! Что ты творишь! — хрипит Сорью, напрягая все свои силы.

***

       — Отведи меня к Юи, — проводя внутри тела рукой, опускаясь к промежности, просит Гендо с предвкушением в голосе. В глазах вожделение, победоносная радость, как бывает у ребенка, перед которым распаковывают коробочку с подарком, он знает, верит, что там столь долгожданная игрушка, выстраданная ожиданием и дефицитом. Гендо мучился, изнывал, глушил себя в алкоголе и работе, искал способ и, наконец, нашел его в тайнах Свитков Мертвого моря. Смерть Юи для ее отца, члена комитета, не стала сюрпризом, скорее подстегнула к ускорению. Гендо решительно не понимал, не принимал, —это же твоя дочь!.       — Мы обязательно с ней встретимся, когда комплементация свершится. Все это, — постукивая папкой по ладони, говорит тщедушный мужичонка в пиджаке, — есть в сценарии свитков, только мы подправим конец.       Спину жгло, карябало, мучило затвердевшим сердцем, хранившем только образ любимой девушки, спасшей, вытащившей его из пучин пустоты, подарившей целый мир, живой, волшебный, наполненный смыслами, удовольствиями, радостями, смысл, которого у него никогда не было. Улыбчивая девчонка в белом халате, лучшая студентка профессора Фуюцуки.       И теперь день воссоединения настал, спустя столько порванных, выпачканных ненужностью лет, беззвучного горя, ожиданий, безошибочных действий, чтобы теперь оказаться рядом с ней, вернуть ее в свою жизнь или отдать свою, чтобы быть рядом. Навсегда. Заполнить, наконец, пустоту собственной души. Еще чуть-чуть, самую малость, и он получит ее душу.        — Нет, — сухо отказывается Аянами. Ее живот затягивается, оставив в себе запястье Командующего Икари, отращивается новая рука, она становится подобием Ангела, способным регенерировать за несколько секунд, поддерживать свою форму за счет окрепшего АТ-поля. В минуту испуганный, ничего не понимающий мужчина сжимает обрубленную руку и непонимающе смотрит на Первое дитя. Мир еще не рассыпается тлеющими бумажками, еще держится.        — Я не твоя кукла, — спокойно произносит нагая Рей, отворачивается лицом ко Второму Ангелу. — Я не твоя. Меня зовет Икари младший, — и делает несколько шагов к Лилит, задрав голову смотрит на то, как в животе у Ангела появляется огромная дыра, вытягивается, открывая все больше и больше пустого пространства.        — Рей! Пожалуйста, подожди! — кричит ей Гендо. Ему не верится, все кажется каким-то сном, неправильной явью, покосившимся миром, давшим крен не в ту сторону. Его Рей, девчонка, что он растил для этого дня, все те события, что складывались в правильном, идеальном порядке, все это должно было привести его к Юи. И теперь он распотрошенный, совсем растерявший былую холодность и самоуверенность умоляюще смотрит на голубоволосую, что под действием АТ-поля поднимается в воздух. Не верит, не понимает, не представляет: мир не мог обойтись с ним так жестко, Рей не могла выбрать кого-то еще. Все эти женщины, что его окружали, даже чертова Акаги, были его, принадлежали ему, а уж Рей, безгранично доверяющая девчонка, его девчонка. Никто не мог отказать ему. Никто. Почему?!       — Я дома, — поднявшись в воздух, на уровень живота Лилит, произносит Аянами и оказывается окончательно поглощенной белой субстанцией, втягивающей ее в себя.       Как когда-то сказал Каору, в момент своего спуска в центральную догму, когда Рей наблюдала за ним: Сотворенный из Адама вернется в него. Так и она, сотворенная из Лилит возвращается к себе, в себя.       — Добро пожаловать домой.       — Я дома.       Лилит отращивает ноги, за несколько секунд ее белесая фигура упирается в пол, поднимая волну LCL, прибивая к помосту тело доктора Рицуко Акаги. Лилит теряет свою маску и обретает черты лица Рей-Юи, белая зефирная субстанция меняется, приобретая женские очертания, за чем не без сожаления наблюдает Гендо, отпрянувший от волны в сторону. Бледнеет, светлеет, понимая, осознавая, что бежал он от пустоты собственной души, гнался за призраком, химерой. Падает на колени, почти плачет, да только все происходит слишком быстро, чтобы биться в истерике. Лилит-Рей-Юи растет, выпрямляется мгновенно, вырастает из недр земли, поднимая собственную Черную Луну в своих руках, сопровождая все это ожившим миром, сильнейшим взрывом. Теперь ее тело генерирует анти АТ-поле, разрушая тела людей, направляя к ним своих посланцев, тех, кого они больше всего любили, исполняя единственное, как ей кажется, желание человека — чтобы любимый был с ним. Выпрямляясь, она собирает души в свою комнату Гафа.

***

      Прогремевший взрыв комитетом воспринимается с удовольствием: все идет по их сценарию. Геофронт возвращается в свой первозданный вид: обнажается и поднимается яйцо Лилит.       За минуту до взрыва самолет с командованием приземляется недалеко от пещер, в которых, по предварительным данным, и находится истинная штаб-квартира Seele.       Старик-китаец усмехается отсутствию охраны, но каждый, на всякий случай, проверяет заряженность пистолета, крепче сжимает его и держит наготове. Значит, их не обманули: Seele действительно никому не раскрывали своего плана, не припрятали в рукаве парочку ряженных, что охраняли бы вход в пещеру. Знали, что никто и никогда их не найдет.        — Как узнали об этом месте? — щелкая предохранителем и вступая в темноту пещеры, спрашивает доктор Тиссен.        — Благодаря одному двойному агенту, — хмыкает Фарбе. Позади нее вспыхивает ярким светом фонарь.        — Рёдзи? — направляя луч света под ноги, уточняет Теккери.       — Вы знакомы? — Командующая Фарбе удивленно оглядывается на него.        — Кажется с Кадзи Рёдзи знакомы, так или иначе, все, — усмехается член израильского правительства, ступая за Теккери и поддерживая старичка китайца.       Пещера не кажется настоящей: выпиленная, выгравированная, изрисованная, она не создавала впечатление древней. Слишком ровная, идеальная, с вымеренными рисунками, расположениями. Здесь не пахнет временем и вечностью, в целом отсутствуют запахи и движения воздуха.       — Вот так, видимо, — высвечивая одну из стен, говорит Теккери, — выглядела первородная раса.       Вытянутые овальные тела, идеально круглые головы, и лучи света (или рога?) исходящие вверх. Их всего несколько, каждый, сжимающий по одному семени. Всего таких семян насчитывают семь, каждое должно было отправиться на свою планету, свое место в галактике. Джон ведет фонарем, позволяя рассмотреть следующую картинку.       — Примерно так, — начинает Магдалина, — Ева описывала нечто, что видела во время контакта с Ангелом.       — Твой пилот контактировала с Ангелом? — изумляется Мария Тиссен.       — И не раз, — говорит Теккери.       — Никогда не получала подобных отчетов. Где-то мелькнула информация о том, что Второе дитя пострадала после столкновения с ментальным Ангелом и не более того. Но, чтобы контакт…       — Нас тогда хотели вызвать, спасать Токио-3, — фыркает Фарбе. — Ты же понимаешь, — слегка прищуривается, — что расскажи я правду, моего пилота отобрали бы.       — Но ведь это же наука! Вы же человек науки! — сокрушается доктор из Франции, путаясь в обращении.       — А вы, доктор Тиссен, честно публиковали все свои научные сведения? — холодно спрашивает Командующий Израильским Нерв.       Но доктору Тиссен отвечать не приходится. Длинный коридор пещеры заканчивается средневековой деревянной дверью, которую мужчины, совместными усилиями, выбивают, измучив плечи, руки, ноги.       В круглой зале, с вырисованным на полу древом жизни, в каждой сефироте парит монолит с номером. В сефире Кетер сидит Лоренц, хотя от человека в нем лишь нос и подбородок, все остальное кибернетическое, подключенное проводами-трубками к огромному компьютеру справа.       — Вы опоздали, — усмехается он. — Проект комплементации свершился.

***

      Серийные Евы генерируют анти АТ-поле. Словно радужное сияние появляется вокруг каждой из них, они оттягивают, разрушают поле Евангелиона 01.        — Синеглазка, я больше не могу их удерживать! Еврей, где вы там?! — кричит Лэнгли, чувствующая, как АТ-поле ее модуля постепенно слабеет, а кусочек крыла постепенно выскальзывает из рук.        — Да почему вы все меня называете просто "еврей"? — вздыхает Йисраэль, расправившись с серым модулем и подоспев на подмогу Второму дитя.        — Потому что у тебя звезда Давида нарисована на плече, дурак что ли?! — получив возможность отпустить кусок крыла, Аска подпрыгивает вверх и хватает своим АТ-полем поле серийной Евы, отдергивает ее, заставляя нарушить строй, прекратить генерацию анти АТ-поля.        Гравитация нарушается, и Пятая без усилий отрывается от земли, поднимается к копью Лонгиния и пытается сдвинуть его с места, но оказывается словно приклеенным к месту.       Отбросив серийку в сторону, Аска снова вцепляется в крыло Первого.       Огромная фигура Аянами появляется из центральной догмы. Одна ее голова более девяноста метров, она встает, вытягивается, удерживая в ладонях, парящую над ними Черную Луну, зеленой воронкой собирающую в себя души людей, постепенно теряющих свои оболочки.       Синдзи в ужасе кричит, видя огромные пустые глазницы Рей, вмиг превращающиеся в нормальные глаза. Она осознает, понимает, узнает.       — Икари-кун, — произносит она.

***

       — Используя несовершенную душу пилота Евы 01, мы... — начинает Кил, но осекается, получив пулю в голову, пробившую тонкий электронный шлем и повредившую мозг. Тиссен опускает пистолет и проходит к сефире, приближаясь к теперь уже точно мертвому Килу Лоренцу.        Остальные разбредаются по залу, исследуют компьютеры. Теккери с Фарбе усаживаются за главный, Израильский Командующий и Тиссен перемещаются между остальными, взламывая и уничтожая любые программы и матрицы личностей членов комитета. Монолиты гаснут постепенно, падают на пол, оставляя противный грохот еще долго блуждать эхом. Член китайского правительства находит рубильник и озаряет залу болезненно-желтым светом запыленных, оплетенных паутиной ламп. В нем едва ли метр тридцать, усохший маленький старичок, что так ушло и рьяно исследует каждый угол, отпускает шутки, пока Израильский Командующий не упрекает его в чрезмерной болтливости. Другие покидают залу.

***

      Огромная энергия высвобождается изнутри, нарастает, нанизывается звеньями бессердечной вселенской цепи.        — Я просто хотела немножечко любви, — слышит Ева; модуль забирает у нее управление, начинает действовать сам, крепко вцепляется руками в копье Лонгиния и, наконец, доделывает то, что не удалось девчонке — отрывает его от шеи Евы 01. И как только зубья выходят из АТ-поля, копье сворачивается в спираль и проникает в тело модуля.        — Синеглазка, чего творишь?! — выкрикивает ошарашенная Аска.        — Твой модуль, — ужасается Йисраэль, — неужели он тоже на подобии Лилит?        — Так, а что, нельзя было на нем? — пытаясь справиться с управлением, спрашивает Пятая. Сжимает, тянет на себя рычаги, пытается не сорваться, не проболтаться — все под контролем. Чьим?        — Ты запустишь Третий Удар! Ты отправишь мир к начальной точке и... Обычно это делал Синдзи.        — Обычно?! — орет Сорью. — Что еще за "обычно"?!        — Мир всегда ходит по спирали. Третий удар происходит вновь и вновь, но с каждым разом Синдзи создает новый мир, но, помимо него этот мир создают и души людей, оказавшиеся с ним. И с каждым разом опыт лилин становится все обширнее. Возможно ты одна из его частей, Ева. Как и модуль... а возможно этому миру пришло время двигаться дальше, а не топтаться на месте. Души обрели достаточно опыта в прошлых воплощениях, потому мы все здесь собрались. Возможно не впервые, но, вероятно, в последний или предпоследний раз, — удерживая Еву 01 говорит израильский пилот. Золотые крылья медленно опускаются, огромная белая женщина встает во весь рост, собирая души людей, поднимающихся над поверхностью планеты зелеными крестами.        — Что за бред ты несешь?! На нас нападают, мы защищаемся! Идиот Синдзи не хочет ничего делать, мы защищаем его! Какие еще спирали! — Аска отрывает еще одну серийную Еву полностью разрушив построение. — Что делать с огромной фигурой любимицы?        — Она сольется с модулем Евы или с модулем Синдзи, в ней сейчас сосредоточено семя жизни и семя знания.        — Значит, мы этого не позволим! — отпустив крыло, Евангелион 20 направляется к Франкенштейну.       — Если вы увидите того, кого любите, не идите за ним! — предупреждает Йисраэль, бросив удерживать крыло и спеша на подмогу Шикинами. Перемещаться без гравитации оказывается еще проще, ему достаточно правильно изменять свое АТ-поле, чтобы двигаться в пространстве. Быть не привязанным к осям кажется волшебным. Пыльный мир, озаренный вспышками зеленых крестов, кажется уже естественным.       Вонзая прогрессивный нож в одну из сериек, Аска замечает в кабине пилота Кадзи, тянущего к ней руки и улыбающегося. Забывается, теряется, пропадает в вязком и забытом чувстве.       — Кадзи-сан, — и почти отпускает, бросает рычаги управления, чтобы ответить, протянуть руку, сжать его ладонь. Кадзи жив, пришел, появился. Пришел к ней, а не к Мисато.       — Вторая, что застыла?! — окликает пилот бело-синего.       Лэнгли возвращает себе контроль над собственным сознанием и телом, чувствует, как собирается воедино, как укрепляется изнутри, как выставляет собственные границы и образ Кадзи меркнет. Она дергает рычаги, приближается к Пятой, попутно уничтожив еще одну из серийных, окончательно разрушив генерацию анти АТ-поля, построение и золотистые крылья, что теперь теряют собственную силу, ветвистыми кленовыми веточками ползут вниз.       Вернувшая контроль над Евангелионом, Пятая, вместе с подоспевшей Второй вытаскивает копье Лонгиния, принявшее снова свой первозданный вид и нацеливает его на Рей.       Черная Луна в руках Аянами разрывается, словно располосованная снизу, проливается алой кровью, выпуская обратно зеленые кресты, что летят теперь к земле; сама Рей запрокидывает голову на бок, будто самурай ее с плеч снял, разваливается, рассыпается. Яйцо Лилит рассыпается, крошится засохшим черным хлебом, сгорает крошками в атмосфере планеты.       Реальность за пределами нашего восприятия, а мечты в нашей власти. Иллюзорный мир кажется ближе и оправданнее. Реальность холодна из-за своей необъятности, но достаточно лишь выйти за пределы своего эго и увидеть то, насколько мир прекрасен и интересен. Большинство людей прячутся за своими АТ-полями продолжая жить в своих вымышленных мирах считая реальность чем-то ужасным, полным лишений и страданий. Вселенная безгранична и дружественна, но чтобы это увидеть необходимо выйти за пределы своих страхов и своего отчаяния. Признать, что Вселенная изобильна. Реальность не отвратительна и бежать от нее нет смысла.       Общая, единая для всех мысль: не лелей свой страх, не тяни свою боль, живи. Не бойся говорить, не бойся делать, не бойся узнавать себя в других людях и позволяй им знать тебя внутри самих себя.       Человечество преисполнено болью и тяготами лишь из собственного желания страдать.       Синдзи, ты можешь изменить этот мир не уничтожая его, не убегая от него, не запуская его снова и снова, чтобы продолжать упиваться своим одиночеством и болью.       Аска, ты ценна. Ты всегда была и останешься самым ценным для своей мамы и для самой себя.       Ева, ты можешь изменить вокруг себя людей, если изменишься сама. Не обязательно страдать, чтобы быть счастливой. И никогда счастье не нужно оплачивать болью.        Йисраэль, не стоит бояться ходить по кругу. Это лишь опыт, который ты получаешь. Ты никогда не потеряешь себя и своей целостности.       Патриция, не стоит кричать, чтобы тебя услышали.       Магдалина, убегать от боли еще больнее. Убегать от людей, потому что они наносят удар твоему страху, потому что они стараются помочь тебе выбраться из пучины отчаяния, не выход. Открой свое сердце тем, кто тебя окружает. Действительно открытое сердце никто не сможет ранить, если ты не будешь ставить во главу угла свое эго.       Теккери, одно лишь знание и развлечение не принесут тебе удовольствия. Будь близок с теми, кого считаешь важными для себя.       Гравитация возвращается резко и беспрекословно, дикий, ново-старый мир тонко-тонко начинает дышать, пылинки-песчинки приходят в свое новое движение, души людей возвращаются, воссоздавая тела, словно отворачивая время вспять, запуская его с той мнимой паузы; ново-старый мир дышит ноябрьской свежестью северного утра, еловыми веточками, медовым чаем, запахом жизни. Белая зефирная фигура распадается, растворяется, оставаясь пористыми облаками без рисунка; Черная Луна исчезает вовсе, сгорает, испепеляема этим новым воздухом. Вместе с Лилит-Рей-Юи исчезает и Адам, навсегда потерянный, уничтоженный копьем Лонгиния, вырвавшимся из рук девушек и проткнувшим тело Лилит. Частичка Адама навсегда растворяется в Лилит, отдаваясь душам, порожденным ею.       Оставшиеся серийные Евангелионы отключаются, упав на землю и превращаются в LCL теряя свои оболочки.        — Наши тоже разрушатся! — сообщает Йисраэль. — В новом мире нет места Евангелионам. Если больше нет Адама и Лилит, то мы продолжим свое существование уже без того, что было создано по их образу и подобию лилин. Только то, что эволюционировало самостоятельно может продолжать существовать, — разрывает синхронизацию и с капелькой кислой боли, выдвигает капсулу.        — Опять умничает! — фырчит Аска и выбирается наружу. — Прощай, Евангелион! — выжженная мокрая земля пачкает ноги. Встряхивает волосы, медленно отходит от таящего словно мороженое под палящем солнцем, Двадцатого Евангелиона. Пятая и Йисраэль выбираются недалеко друг от друга. Рухнувшая с высоты Ева 01 не подает признаков жизни, пока Аска, приближаясь, не замечает выдвинутую капсулу и сидящего в грязи, — Ну как всегда! — Синдзи, обнявшего собственные колени.        — Человечеству предстоят годы восстановления, — говорит Йисраэль перешагивая все еще дымящийся кусок брони Семнадцатого Евангелиона. — Все как после Второго Удара.        — Только теперь нет никакого предсказания об Ангелах, — Ева заправляет встрепанную прядь волос за ухо.        — Будет передел мира, — Аска с сожалением смотрит на растворяющуюся Еву 02. — Прощай, мама, — закрывает рукой все еще кровоточащий глаз.        — Войны не миновать, но она так и так была. В этот раз человечество вырвалось. Пожалуй, это лучшее, что можно было...       — Что ты имеешь в виду под «в этот раз»? — требовательно спрашивает Сорью, внимательно вглядываясь в смуглое лицо паренька.       — Когда-то очень давно, — выдыхает он, — в одном из первых витков спирали пилотов было ничтожно мало, Ангелов тоже. Все нападения случались на Токио-3. Тогда Третий Удар свершился, Синдзи получил возможность создать новый мир, но выбрал начать все сначала. Только не учел, что не один он застрянет в спирали времени, а и все остальные, что постепенно будут обретать себя и смысл. Нельзя вернуться в прошлое, возможно лишь переместиться в иную реальность соответствующего отрезка времени. Только все дело в том, что и души всех людей и Ангелов он перетаскивал в новую реальность, увеличивая количество как последних, так и первых. Нерв развивался быстрее, менялись Свитки, предвещая о нападении новых Ангелов, создавалось больше филиалов и больше открытий. И все снова заканчивалось тем же самым — Третьим ударом. Сколько раз подобное случалось, свершалось, я не знаю. Может быть много миллионов, может быть раза три. Единственным, кто хранил память о всех перемещениях был Адам. Каждое его слияние с Лилит награждало ее души возможностью вспомнить или увидеть другие возможные миры во сне. Возможно, в каком-то из них все и закончилось не начавшись, но Синдзи этот мир не понравился, и он нашел способ его испортить.       — Испортить, — хихикает Шикинами, — здорово звучит.       — Зная Синдзи, звучит правдоподобно, только я не верю во всю эту чушь с мирами. Я живу один раз, как и все остальные.       — Значит, тебе еще и не надо знать.       — А откуда ты все это знаешь? — задается вопросом Ева, ровняясь с парнем.        — Что все это значит? — заметивший компанию других пилотов, Синдзи все же вырывается из своего состояния, поднимается на ноги и утопая в грязи школьными ботинками, подходит к ним, разглядывает Вторую. — Аска, как ты оказалась в другом Евангелионе? Что у тебя с глазом?        — С глазом у меня, идиот Синдзи, отсутствие тебя в трудную минуту! А еще мужчина! — она пинает его, одним быстрым движением ноги сбивает парня с вертикали, заставляет упасть в грязно-кровавую лужу.        — Какие у вас отношения... — улыбается Ева, останавливаясь в паре метров от них. Аска бросает в нее колкий взгляд уцелевшем глазом.        — Как же мне хреново, черт подери! — она еще раз бьет Синдзи, не позволяя ему подняться. Руки вымазаны, скользят и он падает теперь уже лицом.        — Нам нужно выбираться отсюда. Не думаю, что правительство и армия будут нам рады. Лучше пока залечь на дно. А Сорью нужна медицинская помощь, — осматриваясь, говорит Йисраэль. Вокруг бесконечная серая пустыня с небольшими красными озерцами. Пирамида Нерв разрушена почти до основания, но сохраняет одну из своих граней, торчит надкусанной гранитной плитой, словно памятник, установленный всему тому, что только произошло.        — Выбираться это отличная идея. Только куда? И я бы как-нибудь хотела вернуться к своим, — Ева подмечает, что белоснежный костюм Йисраэля почти не испачкан. — Вокруг даже руин нет, что уж говорить о цивилизации. Мы даже не знаем, жив ли весь остальной мир?        — Полагаю, что, жив, — отечески улыбается смуглый парень. — Пойдем на юг. Аска, Синдзи, — оглядывается на них: — вы пойдете с нами?        — Конечно! — Сорью наклоняется и берет Третьего за запястье, — пойдем, дурак Синдзи.        — Какой смысл... — мямлит он, но все же поддается и встает на ноги.       — Как ты с ним работаешь, боже? — оглядываясь, подкалывает Ева. Она идет след в след за израильским пилотом и только сейчас складывает его имя.        — Ужасно! — рычит Лэнгли, таща Икари за руку.        — Предполагаю, если нас найдет армия, то уничтожит, — говорит Йисраэль, рассматривая пустынный серый горизонт.        Прости, Лина, ты так и не увидела Патрицию. Но она здорово нам помогла. Надеюсь, мы с тобой еще встретимся, и ты будешь мне рада — Ева в последний раз оглядывается на почти растворившиеся модули и замечает вышагивающих к ним военных.

***

      Все сведения, матрицы личности, возможные носители со знаниями, личностями, психотипами членов Seele уничтожены. Теккери откидывается на спинку стула и закладывает руки за голову, вытягивает ноги, намереваясь положить стопу одной на колено другой, но подается вперед, получив сообщение о восстановившейся связи со спутником. Фарбе, Тиссен и остальные толпятся позади него, всматриваясь в маленький экран совсем не плоского монитора, а одного из тех, что были еще в девяностые прошлого века. До этого они оставались в пещере, в молчаливой надежде не стать все же LCL. Что-то происходило, тянуло, менялось, сотрясалось, да только не на физическом уровне, а внутри каждого из них.       Мария вскрикивает и прикрывает рот рукой, рассматривая тянущуюся на много километров дыру там, где некогда был Токио-3. Одна большая воронка взрыва, оставшаяся грань пирамиды Нерв — напоминание о том, что здесь когда-то что-то было, были живые люди, город, геофронт. Мучительно, тоскливо, страшно, побито холодно, вязко и пустынно. Никаких Евангелионов, по крайней мере с такого расстояния не разглядеть. Никого не осталось?       Теккери резко встает, призывает уходить, лететь туда и самим искать, узнавать, что с пилотами. Что-то делать, но не сидеть, разглядывая картинку.       Пахнет зеленью, солнцем и летом, несмотря на то, что совсем скоро уже календарная зима, да не в этой широте. Самолет цел и не вредим, стоит на посадочной полосе Seele, на которую сплевывает член французского правительства.       — Топлива хватит только долететь до Токио-3. Может, сначала долетим до Германии? — спрашивает командир воздушного судна.       Мария отказывается, Теккери пытается ее успокоить, обмануть, заставить не нервничать. Корф соглашается с Тиссен, чем вызывает удивление у китайца-старичка.       — Чем быстрее мы узнаем, что с детьми, тем лучше. Они могут стать разменной монетой в политических играх, — дополняет он, пристегивая ремень. — Я сообщил своим, за нами прилетят в Токио-3, не волнуйтесь, мы там не застрянем. Подконтрольная мне армия почти вся уцелела.       Тиссен расстегивает заколку, распуская волосы, позволяя им разлиться волнами по плечам и запрокидывает голову, стараясь контролировать свои мысли и чувства. Воздух в самолете тяжелый, давящий, не позволяющий ликовать и праздновать главную победу человечества. Болезненная холодность удивительно жаркого пространства нагревшейся на солнце железной птицы кажется колючей и отравляющей.       С трудом переставляя ноги по чавкающей кровавой грязью земле Фарбе не понимает, почему не переобулась, к чему осталась в неизменных туфлях на каблуках, когда Теккери пришел за ней в центр управления. Старичок-китаец и члены других правительств предпочитают остаться недалеко от жестко севшего на скользкую землю самолета дожидаться другого. Корф, вместе с Теккери, Тиссен и Фарбе осматривается, анализирует радиационный фон, оказавшийся почти в норме. Израильский Командующий исчезает из виду.       Фарбе вынуждена держаться за Теккери, Тиссен идет более уверенно в своих ботинках на платформе, Корф, уже давно запачкавший лаковые ботинки из дорогой кожи, никак не определиться с направлением, предлагает разделиться, но не расходиться слишком далеко. Приземляются военные вертолеты, в основном японские. Люди в комбинезонах прочесывают пространство, и Корф жестом приказывает всем вернуться к самолету и ждать новостей.       — Какой толк месить грязь? — устало спрашивает он, рассматривая затянутое серой дымкой небо. — Мои ребята проследят, чтобы япошки пилотов не увели.       — Если их, конечно, найдут. Даже Евангелионов нет, — говорит женщина в белом халате, что в самолете сидела вместе с Тиссен.       — Значит, они уничтожили и Адама, и Лилит, — произносит Джон, переминаясь с ноги на ногу. — И все, что было создано по их образу и подобию исчезло. У одной ученой из Англии, точно не помню, ее фамилии, кажется, на «Маки» начинается, была подобная теория: если уничтожить обоих Ангелов, то все, что порождено ими исчезнет.       — Люди порождение Лилит, но люди не исчезли, — вступает Корф.       — Люди уже давно эволюционировали. Мы говорим о том, что физические содержит частицу Адама или Лилит. Первичный бульон Лилит позволил зародиться жизни, но не стать именно ее частью. Комната Гафа порождала души, циркулирующие от рождения к смерти и обратно.       — Слишком сложно вы говорите, господин Теккери, — отечески улыбаясь и похлопывая по карманам брюк, в поисках пачки сигарет, произносит канцлер Германии. — В вашей науке слишком много ненаучного.       — На самом деле, — скрестив руки на груди, говорит Мария. — Нет никакой науки и антинаучного, все едино. Это исследование мира. В вас, господин Корф, говорит охота на ведьм. История ничему не научила?       Только Корф ответить не успевает, один из военных ему докладывает об обнаруженном теле девушки, просит всех пройти в шатер для опознания. Тиссен, Теккери и Фарбе в угрюмом молчании медленно бредут к шатру, не сговариваясь, не переглядываясь, каждый, оттягивая момент узнавания. Теккери замечает, что Мария сжимает маленький серебряный крестик и читает молитву, Магдалина вымученно переставляет ноги, но не из-за стертых стоп или сложности идти на каблуках, она не хочет увидеть там Пятую.       Кусочек розового контактного комбинезона, и Командующая расслабленно выдыхает, теперь уже более уверенно приближаясь к носилкам. Аннет. Двенадцатая. На нежном кукольном личике застыла гримаса отчаяния.       Через секунду, двое молодых ребят в форме, вносят еще одни носилки, сердце застывает и пропускает удар, но там парень.       — Ламмерт, — вздыхает Корф и закуривает. — Жаль. Я думал, он справится.       — Какова вероятность, что другие живы? — спрашивает Фарбе, блестя искорками беззубой веры в глазах.       — Ничтожная, госпожа, — отвечает один из военных. — Евангелионы, вероятно, уничтожены взрывом, скорее всего оставшиеся пилоты были в них.       Ни Джон, ни Магдалина не замечают, как исчезают и Корф, и Тиссен.       Медленно ходят между шатрами, уходят дальше, в серую влажную пустыню.       — Какие отношения у Марии с пилотом? — спрашивает Фарбе, когда последний шатер оказывается от них в ста метрах.        — Не знаю, вроде как она ее дочь.        — А как же...       — Каким бы ты меня не считала, но влезть в душу Мэри я никак не мог, — пожимает плечами Теккери. — Знаю, что у Двенадцатого особая история создания. Он изначально создавался в России, потом попал в Англию, а уж оттуда во Францию. Причем в Англии, кажется, он был лишь транзитом. С кем именно он запускался, я не знал. По некоторым слухам, тестировался на пенсионерах.       — Командующая Фарбе! — на бегу, кричит один из военных. — Командующая Фарбе! Доктор Теккери! Мы кое-что нашли! Пройдемте с нами!       Теккери знает, чувствует, что ничего хорошего не жди; усвоил за свою жизнь, что чудес не бывает, потому с отяжелевшем сердцем, поддерживая под руку Фарбе, следует за военным.       На земле лежат четыре контактных комбинезона: зеленый с номером 05, красный с 02, бело-синий со звездой Давида на груди вместо номера и бело-синий с 01. Перепачканные в грязи, крови и дырками от пуль. Пилотов просто расстреляли.       Шум и гвалт вокруг меркнут, слеплялись в один большой черный ком, ссыпаясь с неба, прижимая, придавливая к земле. Вот и всё. Бездонная чвакающая серость закручивается спутанной пряжей в комок, притягивает к земле; Фарбе опускается на колени, сил в ногах, как и во всем теле больше нет, искра, потрепанная вера, выпотрошенная наизнанку призрачными внутренностями надежда, окончательно рассыхаются. Джон опускается рядом на корточки, одной рукой обнимает и не находит никаких слов; чертов военный что-то говорит или спрашивает, вьется вокруг надоедливой мухой, на что Теккери гневно реагирует, просит его провалиться в ад, сгинуть с глаз, словно это он виноват, словно это он поднял оружие в четверку беззащитных ребят, спасших этот прогнивший мир. Магдалина прижимается к его груди и рыдает, воспаленной подреберной нитью растягивается сердце; ей хочется орать, кричать, бесноваться, винить этот чертов мир в бесконечной несправедливости. Почему?! Почему, если они выжили, если она выжила, их надо было убивать?! Зачем?! Кому это нужно?! Джон поднимает голову, не позволяя слезам пролиться.       — Я буду беречь ее для тебя и для себя, Ева, — мысленно обещает он.        — Почему она ушла одна... Почему я не была с ней... — Магдалина захлебывается слезами, сердце воет, ноет, скулит избитой, вымученной собакой, беззубой, с поломанными лапами. Это так чертовски несправедливо. Столько всего пройти, столько всего пережить, чтобы все закончилось вот так. Почему Ева, а не я?!       Теккери слегка отодвигает ее от себя, крепко держа за плечи, не позволяя сползти, оползти в хлюпающую землю, растерять себя окончательно; чуть наклоняет голову и страстно целует, приникает своими губами к ее побелевшим, иссохшим, словно сможет отдать силы, энергию, волю к жизни, да хоть как-то изменить, остановить ее боль.        — Ты и вправду с ней похож, — поднявшись на ноги и уже немного успокоившись, говорит Фарбе. — Вы оба лезете целоваться, когда я плачу, — стряхивает с рук налипшую грязь.        — Но ведь это помогает, — с усмешкой глядя на ее оживший взгляд, разгибается Теккери и поправляет испачканную рубашку.        — Это раздражает! Зачем, Джон? — злобно смотрит, все еще пытаясь избавиться от грязи.        — Я обещал Еве защитить тебя, — беря женщину за руку, отвечает он, — и я люблю тебя. В этом с ней мы очень похожи. Мы оба влюбляемся в тех, кого нужно спасать и защищать. Влюбляемся в твою израненную душу, мечтая спасти тебя, — крепко держит ладошку, не отпускает, не ослабляет пальцы, хоть и видит, чувствует, что Лина вырываться не будет, что смотрит на него болезненно, но заинтересованно. Это их теперь общая боль, их настоящее и их выбор, как дальше жить с тем, что есть. — Знаешь, — начинает Джон, ведя ее к самолету, — меня в детстве мать избивала за мастурбацию. Мне было, дай бог три, может и того меньше. Маленькая штучка, — хмыкает он, — доставляла удивительное и интересное удовольствие, если тереть ее пальцами или тереться обо что-то. А мать называла меня подонком, грязной свиньей, раз я прикасаюсь к ней и, о боже, получаю от этого удовольствие! И я запомнил, закрепил в своей голове — нельзя. Нельзя прикасаться к себе, как бы сильно этого не хотелось. А, знаешь, психика детская очень лабильная, страх наказания оказался сильнее желания, а с латентной фазой и вовсе прошло. В будущем, когда интерес и желание снова проснулись, я давил и гасил их, пока не познал женщину. Только пунктик, что делать это самому, хоть я уже и знал все о физиологии, так и остался. Мог бы проработать это, но решил оставить себе маленькую болезнь-причуду. Моя мать была конченной женщиной, упивающейся своей болью и умершей от этой боли. В ее голове было бесконечно много решеток, рамок, запертых дверей. Беженка, приехавшая в Америку за лучшей жизнью, да забеременевшая почти сразу от того, кто пообещал ей гор золотых и исчез, она закрыла себя, свою сексуальностью, свою жажду жизни. Освободившись из одной тюрьмы, она заточила себя в другую. Я бы не хотел, чтобы какая-либо женщина повторяла ее судьбу. И потому я не спал с девочкой. Не могу я это делать с собой, а она это я, только моложе, лучше, чище. Ее любовь к тебе еще сочетала в себе юношеский максимализм и веру в свои силы. Потому она стерпела все, чтобы быть рядом. Потому я так хотел, чтобы ты не доломала ее, не уничтожила то хорошее, что в ней есть. Ведь и ты умеешь любить, я же вижу, умеешь искренне и чисто, отдавая всю себя, только слишком боишься, слишком не веришь. Девочка смогла растормошить тебя, разломать, уничтожить твою клетку.        — А я ее потеряла... Только обрела и потеряла... Джон, я так и не сказала ей самого главного... — вытирая нос, почти не слушая монолог Теккери, плачущим голосом, говорит Магдалина.       Около двух суток Фарбе и Теккери остаются на месте бывшего Токио-3, занимают одну из военных палаток, перебиваются какой-то гадкой пищей и слушают все новости. Находят остатки брони, оружия, даже осколки контактных капсул, но не находят тел.       Фарбе и Теккери вылетают обратно в Пекин. Меняют одни развалины на другие.       Ева, если я тебя когда-нибудь увижу, то я скажу слова, которые нужно было сказать еще тогда.       The end of Evangelion.