Call me fighter

Разве после смерти человек не должен ощущать лишь блаженное небытие? Разве все, что нам уготовано — не бесконечная белая пустыня, без мыслей, эмоций и чувств? Или может, ад, все-таки, существует, оттого все тело так неприятно болит? Казалось, в глаза насыпали песка, потому раскрыть их было бы сродни самоубийству, и девушка внутренне усмехнулась: Гааре бы понравилась эта шутка. И все же, в голове, хоть и безумно медленно, но крутились мысли, и она даже не знала, радоваться этому или нет. Печать Бьякуго могла защитить от любых ранений, но после того взрыва, который она устроила, Ами не носила никаких надежд на то, чтобы выжить. Она еле заметно пошевелила рукой, проверяя работоспособность, и с удивлением поняла, что может оторвать ее от земли, и даже согнуть, но открывать глаза до сих пор было больно. Ами протяжно вздохнула, надеясь на свои обонятельные способности, но и тут ничего не удалось. Запах был незнакомый. Свежий, приятный, отдающий водной местностью, но не известный ей. Девушка немного полежала, вдыхая полной грудью, а затем все же приоткрыла один глаз, шипя от саднящей боли и от того, как яркий свет тут же ударил по глазам. Она моргнула пару раз, привыкая к солнечному свету, а затем открыла и второй глаз, чтобы приподняться на локтях в попытке осмотреться. Подле нее журчал водопад, небо буквально светилось своей голубизной, а пение птиц натолкнуло девушку на мысль, что она, все-таки, умерла, но непонятный шум по левую руку заставил ее обернуться и встретиться взглядом со смутно знакомой лягушкой. Девушка окинула взглядом существо, подмечая, что оно так же внимательно рассматривает ее, и тут же упала обратно на мягкую траву, ощущая головокружение. — Вы… Я вас помню… — слова давались с трудом, но в голове крутилось так много вопросов, что девушка попыталась вновь подняться, однако сил просто не хватило даже на это, и она уставилась глазами в проплывающие облака, ощущая, как ее утягивает в сон из-за отсутствия каких-либо сил. — Как вы меня нашли? Фукасаку бросил мимолетный взгляд на кулон, подавляя желание ответить девушке, но видя, как та медленно хлопает глазами, и как ее взгляд становится менее осознанным, лишь поправил рулон ткани у нее под головой. — Потом, все потом.

***

Ами ворочалась, то пробуждаясь, то вновь проваливаясь в сон. И лишь спустя время до нее дошла запоздалая мысль. Сны. Она видит сны. Не пытки Орочимару, не подсовываемые им иллюзорные видения, которые липкой слизью обволакивали ее, не давая свободно дышать, а обычные сны. Что-то из прошлого, что-то из ее мечтаний, переплетенных с воспоминаниями. Ей снилась Суна, залитая ярким и теплым солнцем, Темари, весело зовущая на крышу позагорать, и Гаара, о чем-то тихо дискутирующий с Канкуро. Девушка сделала к ним шаг, кидая взгляд на свои руки, покрытые легким бронзовым загаром, и еле заметно улыбнулась. Гаара на мгновение вскинул на нее свой взгляд, возвращая улыбку, кивая ей в знак приветствия, и Ами вдруг до зуда под ребрами захотелось к ним. Захотелось перепрыгнуть на соседнюю крышу, довольно растянуться рядом, и болтать с ними весь день без умолку, как в старые добрые времена, но картинка внезапно сменилась. Девушка удивленно осмотрелась, подмечая столь непривычную для Конохи грозу. Грозу? Да, это был тренировочный полигон недалеко за пределами Листа. Ами вскинула взгляд в небо, тут же прищуривая глаза от вспышки молнии и погружаясь в воспоминания того дня, когда они в очередной раз повздорили с Джирайей. Отшельник был в раздраженном настроении: его ученица стала слишком изматывать себя на тренировках и миссиях, Наруто все чаще избегал лишних тренировок с ним, а напряжение между ним и Ами можно было резать ножом. И он, при всем желании, не мог сказать, в чем проблема. После ее недавнего побега из Конохи у них, вроде бы, начали налаживаться отношения. Она перестала его избегать, прекратила попытки свести их разговоры к минимуму, но ее слишком упорный труд на миссиях доводил Джирайю до белого каления. Раз за разом возвращения седьмой команды с миссии сопровождались недовольным бормотанием Цунаде, молчаливым негодованием Какаши и бесконечным пожиманием плечами девушки. И его это раздражало. Она ничего ему не обещала, тогда, когда они поговорили и когда он попытался показать ей, что она не одна. И хоть в тот вечер ему показалось, что их разговор поможет ей избавиться от какого-то болезненного стремления всем угодить, он ошибся. Одна миссия провалилась. Провалилась даже не по их вине, а потому, что заказчик назвал не тот город. Седьмая команда пришла в небольшую деревушку на востоке страны, полностью в противоположном направлении от той, где они должны были встретить и сопроводить денежный груз. И из-за этого финансы не доехали до важного феодала и были разграблены разбойниками прямо в месте, где их должен был встретить Какаши с командой. Был небольшой скандал, который быстро замяли, тыкнув им руки письмо, в котором четко была замечена ошибка в названии деревни, но Ами все равно была подавлена, изъявив желание провести тренировку, даже не смотря на ужаснейшую погоду. — Черт возьми, если в меня попадет молния, клянусь, я вернусь с того света и придушу тебя, Ами, — неуютно поежился мужчина, уворачиваясь от кастета девушки, которая тут же замахнулась на него вторым. — Разве ты не обещала подумать над моими словами о том, чтобы перестать так убивать себя миссиями? — У меня нет настроения об этом говорить. Он не понимал, почему она была рассержена, но синеватое свечение, окутывавшее ее, говорило о крайней степени злости. — Даже шиноби иногда нужно брать перерыв, Ами, тебе не обязательно… — Я сказала, что я не хочу об этом говорить! — зло блеснула глазами девушка, и мужчина заворожено застыл, глядя, как пять потоков чакры отделяются от нее, формируясь в клинки. Она редко ими пользовалась, скорее, только в крайних случаях или тогда, когда ее что-то выводило из себя, и отшельник это знал. — А я много раз говорил, что мне плевать, что ты там хочешь или нет. Если я сказал, что нам нужно об этом поговорить, значит, мы будем говорить, и угомони сейчас же свою чакру. Девушка молча направила клинки в сторону отшельника, видя, как он тут же заслоняется каменной стеной от них. — Если вас не устраивают наши тренировки, я обращусь к Цунаде-сама, — процедила Ами. — Ты сейчас ведешь себя, как избалованный подросток. Если сейчас же не прекратишь, я найду способ отстранить тебя от миссий, уж поверь. — Вы не посмеете, — голос девушки задрожал от злости, и ее клинки с тихим хлопком испарились, когда она зашипела от боли в груди, из-за переизбытка чакры. — Еще как посмею, пока ты, глупая девчонка, не научишься отдыхать. — Я обязана ходить на миссии ради Конохи, которая меня приняла, как… — она запнулась на полуслове, понимая, что закончить предложение было бы чистой ложью, и наставник тоже это прекрасно понимал. Лист принял ее, как родную? Это высказывание выглядело до того абсурдно, что в любой другой день Ами бы что-то съязвила на свои мысли, не приминая кидаться самоиронией направо и налево. — Ты никому ничего не обязана, Ами! — Вы так говорите, потому сами живете беззаботной жизнью, не следуя никаким правилам, но чтобы вы так жили, постоянно отпуская свои дурацки шуточки, остальным шиноби нужно трудиться. Вы живете здесь с рождения, знаете каждую деталь про этот мир, так что не смейте указывать мне, когда ходить на миссии, а когда нет! — Да что на тебя нашло, черт возьми?! Я лишь устал от того, что ты вечно прикрываешь остальных своих грудью. — Вы не теряли близких, чтобы так разбрасываться словами о том, кого я должна прикрывать, а кого нет! — отчаянно выкрикнула девушка, будто бы задетая за живое, и, видя, как исказилось лицо мужчины от плохо сдерживаемого гнева. — Я не терял?! Джирайя резко оказался рядом, возвышаясь над ней огромной стеной, буквально излучая недюжинную силу и угрозу. Ами запрокинула голову высоко, до неприятного хруста в шее, упрямо встречаясь с ним взглядом, не желая отступать ни дюйм. Ее глаза напряженно прошлись по его играющим желвакам, и девушка ощутила частое дыхание на своем лице, увидела, как напряженно пульсирует вена над его левым глазом, и на секунду захотелось сжаться и поникнуть, как нашкодивший котенок. Нутро всеми доступными способами буквально кричало о том, что наставник — не тот человек, которого можно злить, ведь Ами знала, что он может быть мягким сколько угодно, особенно с ученицей, но выводить его из себя не стоит даже ей. Так же Ами понимала, что уже преступила границы дозволенного, но она упрямо продолжала смотреть ему в глаза, поджимая губы в тонкую линию, даже не принимая вызов, скорее — бросая его. Девушка вновь, по кирпичику, начала выстраивать свою железную стену, пропитанную кровью и потом, защищаясь от всего внешнего мира, ведь каким бы близким не был стоящий перед ней человек, она не хотела выглядеть испуганным мышонком перед ним, наоборот, пыталась предстать несгибаемым солдатом. Однако судорожный вздох, предательски застрявший комом в горле, не то от глупой детской обиды, не то от стыда за свои же слова, сделался похожим скорее на всхлип. Ами отшатнулась от мужчины, упрямо не желая ему проигрывать, только не тогда, когда он и так видел все ее слабости, но было слишком поздно. Слишком поздно закрывать свою душу от того, кому уже дал ключи от всех внутренних замков и скрипящих дверей, и поэтому он все сразу понял. Понял, и не дал ей этого сделать. Потому что после десятков разговоров, он слишком хорошо выучил, что только перед ним она может дать себе шанс на то, чтобы побыть слабой девчонкой. И именно поэтому он шумно выдохнул, выпуская пар и накопившееся раздражение, и резким движением притянул ученицу, не смотря на слабые протесты, утыкая ее лицом к себе в грудь. — Ами… — Я не хотела этого говорить. — Я знаю. И он понимал, что мог даже не произносить ничего вслух, ровно, как и она могла не извиняться за свои слова, потому что так было всегда. Мужчина услышал, как холодный дождь мелодичным стуком стал отбивать трель на его протекторе, и как сжалась девушка, тут же позволяя плечам затрястись. Затем он ощутил, как его кимоно пропитывается холодными каплями дождя на спине, и как наоборот, расползается тепло в его груди от горячих слез девушки, которые оставляют влажное пятно с другой стороны его кимоно. Он не любил женские слезы. Не любил, потому что не умел правильно себя вести в таких ситуациях. Но когда у девушки внутри ломалась очередная струна, когда ее плечи в сотый раз сникали, не выдерживая тех обязанностей, которые она на них возложила — он готов был подставляться ей каждый раз, лишь бы Ами было от этого легче. Джирайя в очередной раз забыл, что бывает, когда он касается своей ученицы в такие моменты, просто ему эгоистично захотелось вытереть ее слезы. Но стоило его пальцам коснуться влажных дорожек, как в голове возникло жгучее желание растереть солоноватые потоки, смешанные с дождем, по ее лицу, а затем накрыть губы горячим влажным поцелуем. Не тем аккуратным, как на лунной поляне, и не тем поддерживающим, как в вечерней тишине ее квартиры, пару недель назад, а таким, чтобы она поняла, какой голод он испытывает, когда она так смотрит на него. А потом ему захотелось бы прижать ее к ближайшему дереву, и сцеловывать капли дождя, текущие сквозь лиственную крону, наслаждаясь ее тихими стонами. Отчего-то в его мыслях никогда не было промежутка «между». Потому что в тот момент, когда ее плечи подрагивали, а сама она так тесно жалась к нему — он не мог видеть в ней ученицу. Не понимал, просто не знал, как выстроить эту грань вновь, но в тот момент он видел в ней девушку, которая льнет к нему в поисках поддержки, которая неуверенно сжимает его кимоно, так испуганно поднимает на него глаза, мечась взглядом к его губам, но помимо этого, он также видел в ее глазах страх и неуверенность, потому и не мог позволить себе большего. Джирайя понимал, что она хочет его тепла и жмется к нему только потому, что сейчас у нее истерика, только потому, что на данный момент она опять затерялась в своих кошмарах и страхах, и это неправильно. Неправильно каждый раз убеждать себя в том, что прикасается и целует ее, чтобы помочь ученице, но на самом деле утоляя свои эгоистичные желания обладать ею целиком и полностью. Джирайя знал — она считает эти слезы слабостью, а так же знал, что эти слезы единственное, что она может позволить себе выплеснуть после насилия, совершаемого над ней. Но мысли о ее губах, как назло, никуда не уходят, наоборот, поддразнивает воображение картина, как смотрелись бы ее уста, распухшие от поцелуев или вещей пооткровеннее. Его разум внезапно замыкается и искрит от гложущего стыда за то, что ей плохо, а он не может думать ни о чем другом. Более того, он с досадой и презрением к себе понимает, что если ее чудесный запах еще хотя бы несколько мгновений будет дразнить его обоняние, то он плюнет на все свои принципы и воспользуется ее безграничным доверием и потерянным состоянием. Оттого его самообладания хватает лишь на то, чтобы сжать зубы и отстранить ученицу от себя, оглаживая ее плечи механическим, отеческим жестом. Мозги кипят от постоянных качелей, потому мужчина не понимает своих желаний. Заостряет внимание на ее ключицах и прежде, чем успевает предупредить себя, думает о том, как прекрасно контрастировали бы его пальцы на этой лебединой шее. И ему становится тошно. Тошно от себя и от этих мыслей. Он не был праведником, а она не была ребенком. Справедливости ради, он спал с кем-то и помоложе. Но дело было не в его чувстве стыда или совести, Джирайя не был этим обременен, просто она не заслуживала его. Раньше мужчина об этом никогда не переживал, он шел по жизни, превращая ее в сплошной фарс, но на самом деле, зачастую скрывал за этим свое одиночество. Потому и эта девушка, пытающаяся скрыть свою слабость и страх за грубостью и безразличием — была ему слишком близкой. Как дочь, которую хотелось оберегать. И отшельник отдал бы все, лишь бы вернуть эти мысли в прежнее русло, но ее сухие подрагивающие губы, и слезы, напоминающие жидкий янтарь в свете солнца, что так внезапно выглянуло из-за туч, напомнили ему о том, что он мужчина. Ее до неприличия страстные стоны и влажный рот оставили слишком яркий отпечаток в его памяти, а слова о том, что она желала его, но просто пока не готова была открывать кому-то душу, выжглись нестираемым клеймом перед глазами. Ами растеряла весь свой гнев, неуютно сжимая живот в районе печати, и мужчина непривычно дернулся. Кем она ему была? Он ответить не мог. Что к ней испытывал? Вероятно, желание защитить, во что бы то ни стало, контрастируя с сильным вожделением, и это было так противоположно, что он стопорился каждый раз, как видел свою ученицу где бы то ни было. Отшельник буквально не мог понять, как его нутро может одновременно желать столь разных вещей: уложить Ами прямо здесь, на мокрую траву, вжимая ее тело во влажную землю, и прикрыть ее плечи, продрогшие от сквозного ветра. Дождь усиливался, и Джирайя хмыкнул тому, как она сморщила нос, когда огромная капля попала прямо по нему. Девушка неуверенно вскинула взгляд, улыбаясь одними глазами, и вызывая в наставнике ответную улыбку. Он не понимал, да и понимать не хотел, как ее светлые глаза имели такую силу над ним, что могли распутать весь клубок его переживаний одним прищуром. Мужчина чуть ущипнул ее за бедро, тихо смеясь, когда ученица тут же шлепнула его по руке, и предложил скоротать приближающийся вечер в баре недалеко от центральной улицы. Ами, вытирая остатки слез, согласилась, тут же пригрозив ему кулаком, чтобы он и не думал к ней приставать. На душе стало светло. Светло от того, что с Ами было просто. С ней не нужно было переживать за свои шутки, не нужно было переживать за то, что Джирайя был каким-то не таким, неуместным этому миру и обществу. С ней можно было быть обычным человеком, подверженным порокам и слабостям. И, несмотря на запутанность в своих желаниях и моралях, он был благодарен ей за это. Ами подскочила на месте, тут же с силой сжимая ткань одежды. Захотелось закричать, что есть мочи, но она упрямо стиснула зубы, всматриваясь в точку перед собой. Просыпаться не хотелось. Во снах было спокойно, скорее даже спокойно-никак, и это оказалось лучше, чем пробуждаться каждый раз, пытаясь не отпускать ускользающие воспоминания той жизни, когда все было относительно хорошо. Взгляд сам упал на сидящую чуть поодаль жабу, которая, с таким же любопытным интересом, взирала на девушку, а затем, еле слышно квакнув, спрыгнула с камня, нагретого солнцем, и ускакала восвояси. Ами хотела было кинуться за ним, но поднявшись на локтях, ощутила, как кружится голова. Руки неприятно задрожали, и девушка шикнула на саму себя. Она не любила чувствовать слабость, которая, по какой-то причине, преследовала ее в последнее время постоянно. В последнее время Стоило девушке лишь на мгновение задуматься о том, что произошло и где она находится, как со стороны послышался небольшой шум, и перед ней приземлилась другая лягушка, которую она уже видела раньше. Он окинул ее внимательным взглядом с ног до головы, останавливаясь на слегка расцарапанных руках и кастетах, к которым метнулся ее взор. Она опасно сощурила глаза, будто бы предупреждая его о том, что она в здравом уме и сможет за себя постоять. В конце концов, он мог не знать того, что девушка была на его стороне, ведь единственный раз, когда он ее видел, была та самая решающая битва, когда погиб ее наставник. В груди неприятно резануло, и девушка попыталась сглотнуть это неприятное саднящее чувство, словно ее глотку ошпарили кипятком. Разве она не должна была быть благодарна возможности выжить? Разве не должна чувствовать радость от того, что Бьякуго в очередной раз вытащил практически с того света? Почему же тогда на душе было так паскудно? Но она знала ответ. Знала еще тогда, когда лишь переступила пограничную черту Конохи, и взглянула в глаза наставника. Знала, ведь он показал ей, что значат те самые связи с миром, и так и остался единственной, ведущей ее через нескончаемый лабиринт, словно алая нить Ариадны. И оттого ее жизнь обесценилась в момент, когда она ощутила последние удары сердца наставника. Потому что как только воздух, колыхавшийся неровным, тихим дыханием сенсея, перестал опалять ее щеки, покрытые грязью и солью, в тот момент та нить безвозвратно разорвалась, перерубая все, что держало девушку в этом мире одним махом. Отшельник был прав: одной мотивации и силы духа не хватит, чтобы выжить здесь. Ты можешь сражаться и существовать сколько угодно, но какой в этом смысл, если твоя душа покинула тело вместе со строками детской колыбельной, что какой-то жестокой шуткой олицетворяла ее собственную жизнь? Но девушка тряхнула головой, отгоняя непрошенные мысли. Она пообещала. Пообещала ему, что будет оберегать Наруто, и выходит, что даже Змей был прав: она, наконец, нашла нить своей судьбы. Если она была рождена для того, чтобы защищать Кушину и помогать ей справляться со своей ношей, то теперь она должна делать тоже самое для ее сына. Потому что он был слишком юным, слишком светлым и наивным. А она была слишком преданной, чтобы нарушить обещание данное Джирайе. — Сенсей… — девушка тихо выдохнула, поднимая взгляд, полный решимости, на лягушку и сжимая кулон в руке. Тот, в свою очередь, слегка сузил глаза, рассматривая украшение девушки, и тоже поднял на нее взгляд. — Как ты себя чувствуешь? — аккуратно поинтересовался он, будто бы принимая какое-то важное решение. — Жить буду, — она задрала футболку, проводя пальцами по зажившим рубцам на животе, проследила подушечками вверх, в центр шрама, и резко выдохнула, ощущая, как дрожит ее рука. Никакой печати Девушку наполняла блаженная тишина, и она сделала глубокий вдох, прикрывая глаза в попытке прислушаться к внутренним ощущениям. Казалось, что с души упал тяжелый груз, весивший, судя по всему, где-то с пол тонны. Ами села на месте, проводя руками по свежей траве, под пристальным взглядом Фукасаку, с упоением вдыхая воздух. Было чувство, что все рецепторы обострились настолько, что она могла осязать окружающие ее вещи намного ярче. Она вскинула глаза, чувствуя, как расползается на губах улыбка от того, словно с ее организма спала огромная стеклянная колба, не дававшая ей полноценно наслаждаться окружающим прекрасным миром. — Его больше нет… — Ами радостно выдохнула, падая обратно на траву, чуть болезненно переворачиваясь на живот, утыкаясь носом в зелень, не понимая, как она могла раньше жить без этого. Как она раньше выживала, наблюдая за миром через призму пресности и серости. — Змея больше нет. — Он был паразитом. — Что? — девушка вскинула взгляд на лягушку, что одним прыжком преодолела расстояние между ними, оказываясь возле девушки, с интересом осматривая ее. — Кто вы? — Мое имя Фукасаку. Орочимару жил в твоем теле, как паразит, за счет твоей жизненной силы и энергии. Он прочно впился в тебя своими клыками, не давая сделать лишнего вдоха, я так полагаю. Потому сейчас ты, вероятно, должна чувствовать эйфорию от созерцания этого, — он неопределенно обвел рукой окружающий мир. — Как твое имя, дитя? — Меня зову Ам… — девушка запнулась на полуслове, внезапно понимая одну важную мысль: она не знает своего настоящего имени. — Ами, меня зовут Ами. Что это за место? Откуда вы знаете про Орочимару? — Я наблюдал за тобой после сражения с Джирайей-чаном. — Значит, вы и есть та самая жаба-отшельник? Сенсей рассказывал о вас. Рассказывал о тренировках и даже пытался обучить меня чему-то, мы тогда занимались чуть ли не всю ночь, пока не… — Ами запнулась, слегка хмурясь каким-то своим воспоминаниям и вскинула взгляд, наполненный такой глубокой грустью, что Фукасаку едва ли не отшатнулся от нее. — Мне так жаль. — Жаль? — Если бы только я могла повернуть время вспять, я бы ни за что не дала Орочимару обмануть меня и тогда… Тогда он был бы жив. Фукасаку сузил глаза, и в его взгляде на мгновение промелькнуло сомнение. Было тяжело. Тяжело смотреть на нее и принимать решение о том, чтобы лгать девушке прямо в глаза. — Жив.? — Да. — Но ты можешь побороться за то, за что он… За что он погиб, — сглотнул он, поднимая аккуратный взгляд на Ами. — Я знаю. И именно поэтому, мне нужно к Цунаде-сама, чтобы… Постойте, как я здесь оказалась? — Мне пришлось забрать тебя, иначе ты уничтожила бы и себя тем взрывом. Ами сузила глаза, окидывая лягушку подозрительным взглядом. — Я похожа на человека, который может поверить в эту чепуху? Откуда вы знали, где я буду? Какое вам дело до того, выживу я или нет? Я бы не смогла переместиться в другое место, не задев себя при этом, что за вздор? Вы переместили меня сюда намеренно, так зачем? — С чего ты взяла? — Да потому что я чувствовала, как сработал мой Бьякуго, — девушка раздраженно мотнула головой, все еще неуверенно поднимаясь на ноги из-за небольшой слабости. — Мне нужно в Коноху. Фукасаку устало выдохнул. Он и не думал, что девушка будет столь резвой и сообразительной. Хотя, чего он еще мог ожидать от носительницы этого кулона, не за красивые же глаза отшельник ей его отдал. Хотя, зная непредсказуемый характер ученика, тот мог вытворить все, что угодно. Он кинул еще один взгляд на девушку, которая осматривалась по сторонам, нервно сжимая кулон между пальцев, и он увидел, как тот еле заметно поблескивает у нее в руках, словно отзываясь на тепло ее рук. «Он же… Они же не… Нет, этого не может быть» — Фукасаку мотнул головой, отгоняя непрошенные мысли. Ведь она была еще совсем юной, хотя, может это он, со стороны своего многовекового возраста так оценивал? Но нет, она и впрямь была девчонкой, более того, его ученицей, а Джирайя был человеком моральных принципов, несмотря на все свои пороки. Он бы явно не стал. И все же, те его слова во время поединка в Амегакуре, что они значили? Слова, отчего-то переломившие судьбу девушки, чей разум был затуманен Орочимару. Слова из уст отшельника о том, что она его любила его. Он сощурил глаза, глядя, как девушка внимательно разглядывает кулон, а затем мимолетным жестом прикасается пальцами к губам, и Фукасаку ошарашено выдохнул. «Вот оно как… Значит, я поступил верно, не сказав ей правды о нем» — Вы меня слышали? Я сказала, мне нужно в Коноху, — слегка повысила голос девушка, кидая требовательный взгляд на Фукасаку, отчего тот слегка скривился. Да, она была слишком прямолинейной, ровно, как и ее наставник, и это сравнение, эта схожесть не могла не мозолить ему глаза, впиваясь жгучим стыдом в подкорку сознания. — Тебе нельзя в Лист. — Чт… Что? Что значит нельзя? — Ами напряженно прищурила глаза, чуть поперхнувшись воздухом от возмущения. — Это был не вопрос. Я знаю, что Мадара объявил войну, мне нужно к Наруто, к Цунаде-сама и к остальным, я могу помочь. — Именно поэтому я и не могу тебя отпустить. Девушка резко выдохнула, разворачиваясь на пятках, подхватывая крепление с кастетами под одну руку, а плащ под другую, намереваясь покинуть это место, во что бы то ни стало. Она знала, где находится. Поняла по окружающей ее природе, ведь наставник любил рассказывать о своих тренировках здесь, о неудачном режиме отшельника, попытках привлечь внимание Цунаде и прекрасной природе этого места. А Ами любила слушать. Было ли это связано с тем, что это место действительно было весьма занятным, или же с тем, как сильно Ами любила наблюдать из-под опущенных ресниц, когда Джирайя что-то воодушевленно рассказывал, активно жестикулируя руками — она не знала. И все же, про это место и местный народец ей было известно достаточно, только вот, почему Фукасаку так странно говорил? Так, будто бы хотел что-то скрыть или провернуть авантюру, которая будет ей не по нраву. — Я не собираюсь сидеть, сложа руки. — Ты можешь злиться, сколько угодно, но ты отсюда не уйдешь. — Какого черта?! Что происходит? — девушка накинулась на Фукасаку, чувствуя подступающую досаду. — Я могу помочь на войне, нет, я обязана это сделать, иначе… — Ты хочешь помочь на войне? — Я же только что это сказ… — Хочешь или нет?! — прикрикнул Фукасаку — Конечно, хочу, черт возьми. В Конохе остались близкие мне люди, я нужна им, нужна Наруто. — Если ты и вправду хочешь ему помочь, то должна остаться здесь, — в легком отчаянии проговорил мудрец, кидая умоляющий взгляд на девушку. — Я не хочу заставлять тебя силой, прошу, но мне придется. Ами отступила от него, слегка приподнимая брови в немом жесте и тут же обратно хмурясь, окидывая оценивающим взглядом лягушку и мотая головой на какие-то свои мысли. — Что вы от меня скрываете? — Ничего. — Тогда почему не можете отпустить? Фукасаку устало вздохнул, присаживаясь на мягкую траву, и окидывая взором местный клочок зелени под отвесной скалой с водопадом. — Мадара собирает армию, ему нужны все ресурсы для победы, и он не побрезгует любыми способами заполучить себе сильных союзников. Кабуто он уже прибрал к рукам, а малец-то растет не по годам, освоил режим отшельника явно лучше своего учителя. — Я все еще не вижу связи. — Сейчас все думают, что тебя нет в живых, что ты уничтожила себя вместе с Орочимару. Но если Мадара узнает о твоем существовании, он кинет много сил на то, чтобы ты сражалась на его стороне. — Но я так никогда не поступлю! — Но ведь такое уже было, разве нет? — Я не… Я же не… — Меня не интересуют причины, я живу много лет на этой земле, потому меня волнуют лишь последствия. — Я не предам Коноху. — Я не могу быть уверен. — Я не предам Джирайю-сенсея! — ее голос дрогнул, и она сжала кулаки, с вызовом смотря на лягушку, отчего тот неуютно поежился. — Дело даже не в этом, — он прикрыл глаза, протирая их лапами. — Это человек особой жестокости и хладнокровности, к тому же, он хорошо знает тебя, ведь ты была в Акацуки достаточно длительное время, если я не ошибаюсь. — И что с того? — Он сможет надавить на твои слабые стороны и использовать тебя против них. Я не могу допустить, чтобы он ударил по силам альянса еще и с тобой в союзниках. — Альянса? — Пять стран образовали союз шиноби, назвав себя так. — Я хочу, чтобы Цунаде знала, что я жива, прошу. Скажите хотя бы ей и Какаши, это ни на что не повлияет. Но Фукасаку отрицательно замотал головой, заставляя кулаки девушки задрожать от подступающей злости. — Почему?! — взревела она, и ее лицо исказила гримаса отчаяния. — А ты подумай сама. Один прокол — и ты поставишь под угрозу, в первую очередь, их самих. А оставшись здесь, ты сможешь помочь им на войне. — Да как я, черт возьми, помогу им, отсиживаясь в стороне?! — Я обучу тебя. Тому же, чему и обучал твоего наставника и Наруто. — Наруто был здесь? — А как он, по-твоему, победил Пейна? — Я не хочу, чтобы обо мне скорбели, пока я живу здесь в полном уме и здравии, — девушка слегка передернула плечами от мимолетной мысли о том, а скорбит ли по ней кто-то вообще? — Ты не видишь возможностей, которые тебе даст… — Я не хочу! Ами развернулась, с силой зарядив кулаком по скале, отчего с верхушки посыпались мелкие камни, оседая неприятной пылью на плечах и волосах. Ами сжала губы, прислоняясь лбом к отвесной стене, чтобы ударить еще раз, сбросив скопившуюся чакру, и ощущая неприятный гул в ушах. Все, как и говорил Орочимару. Если использовать чакру — она будет разрушать организм, потому что перемещение этих обжигающих потоков без каналов травмирует все, к чему прикасается. Не использовать — она накапливается внутри, собираясь большим комом, чем следовало, пока не выпустить лишний пар. Девушка обернулась, уклоняясь от большого валуна, с грохотом упавшего подле нее, и сползая по холодному камню, с неким упоением ощущая, как шероховатая поверхность задевает чувствительную кожу между лопаток. Фукасаку говорил абсурдные, неприятные вещи, от которых хотелось заткнуть уши руками и не слушать. А впрочем, не это ли сопровождало ее на протяжении всей жизни? Ей всегда нужно было находиться именно там, где было удобно кому-то. Чужой мир с чужой семьей, где она ощущала себя не на своем месте, чувствуя незримую связь со спасительными снами — это было нужно Орочимару. Она, как терпкое вино, которое открывают по особому случаю, просто находилась там, дожидаясь своего часа, накапливая чакру для безумных экспериментов азартного психопата. Затем она была вдали от Конохи, потому что так нужно было для безопасности деревни: сдерживание Змея входило в ее основную миссию и цель существования. Затем Коноха — для самой же Конохи, Акацуки — для Мадары, и вот снова? Ами горько усмехнулась себе под нос, она всегда должна была не допустить чего-то. Чтобы Змей вырвался на свободу, чтобы чакра вышла из-под контроля, а вот теперь, чтобы кто-то не прибрал к рукам ее силу. Но разве, она не привыкла так жить? Разве не привыкла быть лишь исполнительным солдатом, который безоговорочно исполняет приказы? Девушка ненавидела эту флегматичность в себе, ненавидела чертов инфантилизм, но ничего не могла поделать: всегда смирялась в дорогой, которую выбирал за нее кто-то другой. В конце концов, дорога, по которой ей самой хотелось идти — была убита ею же, а точнее, чертовым кунаем, покрытым горячей кровью наставника. Ами сквозь зубы выдохнула воздух, с силой смыкая веки и думая о том, сколько же должно пройти времени, чтобы это чувство потери притупилось хоть немного. Может, вечность? Неужели, она всегда будет лишь посредником для этого мира? Неужели ее роль всегда будет самой дальней: сосуд, который сдерживает что-то неуместное миру, солдат, выполняющий бездушную работу, куноичи, которая, по какой-то причине, должна находиться не там, где ей бы хотелось. Ами хмыкнула на эти мысли. — Видимо, это и есть мое предназначение. — Что ты имеешь в виду? — Фукасаку подозрительно сощурился, гадая, о чем может говорить эта девушка. — Когда я попала сюда, в этот мир, я была очень напугана. Не понимала, кто я и где я, а окружение казалось скорее искусной иллюзией, нежели реальностью. И если бы не Цунаде-сама, то все сложилось бы намного плачевнее, и для меня и для городка, в котором я очутилась. В первые дни, когда Орочимару только оказался внутри, — она чуть стукнула пальцами в районе солнечного сплетения. — Я не могла его выдерживать. — Что он делал? — Говорил. Болтал без умолку, пытаясь исказить мое мировосприятие, и оттого хотелось вскрыть себе череп, лишь бы не слышать его сводящего с ума шепота. Но у меня были мечты, — Ами усмехнулась чему-то, ловя непонимающий взгляд лягушки. — Да, это был период, когда у меня еще были мечты. Но и они почти сломались под напором Орочимару, но Цунаде-сама смогла вытащить меня в последний момент. Не знаю, честно говоря, почему она поверила мне. Я бы не поверила. Но она помогла мне, защитила перед Конохой и убедила в том, что у каждого в этом мире есть свое предназначение. И знаете, я схватилась за эти слова, как за спасительную соломинку, будто бы это было единственным весомым, что вообще есть в этой жизни. Это практически стало моей религией. — Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду. — Я стала искать свое предназначение. Вцепилась в эти слова, потому что верила в них больше, чем в свои силы и в то, что смогу все это выдержать. Но, в конечном счете, слишком сильно заплутала на этом тернистом пути, ведь вначале мне казалось, что моей судьбой является Коноха. Место рядом с Наруто и седьмой командой, я хотела быть им другом, даже кем-то большим для каждого из них. Затем, когда я все же прибыла в Коноху, я поняла, что моим ожиданиям здесь нет места, как и мне самой. Но я не могла оставить Наруто. Мне казалось, что я обязана находиться рядом, потому и оставалась там, ходила на миссии, лишь бы сберечь Лист от любых опасностей. Затем я возложила на свои плечи роль палача, который очистит этот мир, тем самым искупив свои грехи. Одно, второе, третье, и опять неудача. Я столько раз оступалась, столько раз совершала ошибки в своей скверной жизни, что у меня не хватает отговорок, чтобы оправдывать себя. Я уже не уверена, есть ли у меня это самое предназначение. — Раз эта вещица у тебя, — Фукасаку тыкнул пальцем в кулон, заглядывая в глаза девушке. — Значит, у тебя определенно есть предназначение. — При чем тут эта обычная стекляшка? — Ами непонимающе уставилась на мудреца, пытаясь просчитать в голове, что тот может иметь в виду. — Откуда он у тебя? — наконец, задал интересующий давно вопрос Фукасаку, игнорируя слова девушки, и уставился на нее в ожидании ответа. Он чуть повел бровью, когда девушка лишь пожала плечами на его чрезмерное любопытство, а затем, когда уголки ее губ дрогнули в улыбке. — В первый год моего пребывания здесь, сенсей не смог присутствовать на моем Дне рождении. Тогда они упорно занимались с Наруто, пытаясь понять, сколько хвостов джинчурики может высвободить, прежде, чем полностью потеряет свою человечность. И как раз в то время произошел инцидент, из-за которого Джирайя-сенсей не смог приехать. Но он прислал его, — девушка нежно, еле касаясь пальцами граней, огладила кристалл, и Фукасаку мог поклясться, что ее мысли витали сейчас где-то далеко, в каком-то очень личном, интимном для нее воспоминании. — Сказал, что это какой-то кристаллик с горы Мьебоку, где он тренировался, мол, просто нашел его в одной из многочисленных укромных уголков и пещер. Он вроде бы самый обычный, но мне отчего-то кажется, что кристалл оберегает меня и помогает, словно талисман. Знаю, звучит нелепо, но ведь мы живем в таком странном мире, верно? Всегда, когда мне было до жути одиноко или страшно, когда затяжными ночами Орочимару пытался взять верх, или в моменты, когда грань между реальностью и кошмарами Змея становилась совсем призрачной — в эти моменты кристалл был единственным, что связывало меня с этим миром. Я в беспамятстве хваталась за него, словно он мог защитить меня от всего плохого, словно он правда мог развеять сумеречные страхи, оставив в моей душе лишь мягкий свет. И даже когда Акацуки забрали меня, когда в моей душе не осталось ничего святого из-за тех поступков, которые я совершала, я ощущала молчаливую поддержку от него. Будто бы эта вещь принимала меня абсолютно любой: со всеми пороками, со всей ненавистью и жаждой правосудия. «Если со мной — то только открыто. Только до конца честной: без секретов, страхов и скрытых рубцов на теле. Я хочу видеть тебя лишь настоящую» Ами вздрогнула, вспоминая слова наставника, и усмехнулась, вскидывая горький взгляд на мудреца и слегка удивленно хмурясь, понимая, что на ее вопрос так и не ответили. — И все же, причем тут эта вещь? — Я расскажу тебе, но позже. Если ты уже окончательно пришла в себя, я бы хотел отвести тебя к своей жене, домой, она тебя осмотрит и накормит, а потом мы решим, что делать, верно? Ами кивнула головой, аккуратно поднимаясь с места, и вдыхая полной грудью прохладный воздух. На месте, где она спала, что-то блеснуло, и девушка подняла с земли протектор наставника, видимо выпавший из складок плаща. Ветер всколыхнул пряди ее волос и ленты протектора, заставив девушку испытать гамму смешанных чувств. Она смотрела на пятна крови на ткани, и прежде, чем ее сознание подкинуло ей неуместные картины ночи, наполненной безграничным счастьем, она убрала его подальше с глаз. Вспоминать было слишком больно.

***

С того дня и потянулась череда бесконечных попыток вскарабкаться в гору, сопровождающаяся постоянными падениями и неудачами. Ами постепенно знакомилась с теми, кто населял гору Мьебоку. Например, с Гамабунтой, она уже была знакома. Однажды Джирайя так долго распинался ученице о разных видах призыва, что не мог упустить шанс покрасоваться перед ней техникой такого масштаба. Ту пробежку от разъяренной громадной жабы, которая в чистой ярости намеревалась придушить Джирайю, Ами не забудет никогда. Девушка обучалась владению природной энергией, и, хоть Фукасаку сетовал, что по сравнению с юным Наруто, она обучается гораздо дольше, все было относительно неплохо. Шина иногда приносила новости из внешнего мира, рассказывая, как идет подготовка к войне, и в эти моменты Ами чувствовал подступающую к легким грусть. Она скучала. Скучала за всеми, и ее душа и тело очень сильно рвались к ним, но девушка упрямо сжимала зубы, понимая, что это лишь очередная миссия, которую нужно выполнить, не взирая ни на что. И все же, Ами впервые за долгое время позволила ее жизни плыть по течению. Помимо частых и выматывающих тренировок, она никуда не спешила. Сейчас все шло своим чередом, и она ничего не могла изменить, ей оставалось лишь ждать. И это ожидание хоть и было нервным, но, все же, блаженным отпечатком отдавало в груди. Ее окружала красивая природа, интересные собеседники, стоявшие чуть ли не у истоков этого мира, и девушка с упоением слушала их рассказы о становлении и падениях многочисленных кланов. В свободное время девушка часто проводила на горных вершинах, с упоением вдыхая свежий воздух, наслаждаясь тем, что, наконец, может это сделать. Первые недели после прибытия сюда она все еще чувствовала постоянный страх. Страх, что однажды она проснется, и вновь увидит чертову печать на своем животе. Хотя, какие там недели, жуткое нежелание ложиться спать и затяжные ночные кошмары все еще преследовали ее. Только если раньше сны были работой самого Змея, то сейчас ее искалеченное воображение, словно по привычке, подкидывало ей картины насилия. Она тихо скулила во сне, как и прежде, просыпаясь в холодном поту, в страхе задирая футболку, и лишь затем расслабленно выдыхая. А еще она не пропускала ни одного заката. Каждый вечер уходила подальше ото всех, забираясь с ногами на излюбленное место на верхушке одного каменного выступа, и наблюдала за заходящим солнцем, что-то тихо напевала, и часами смотрела на кулон. Шима часто наблюдала за ней в это время. Видела, как иногда девушка тихо смеется, вспоминая что-то, известное лишь ей, иногда ее щеки блестят от слез, но самым страшным было, когда она впивалась пустым взглядом в горизонт, и сидела так. Скрещивая ноги в позе лотоса, медитируя, но глаза были такими потерянными, а взор переставал быть осмысленным, что у Шима сжималось сердце. — Мы должны сказать ей! — Нет, — Фукасаку устало прикрыл глаза. Он понимал свою жену, понимал ее рвение, у него и у самого было слишком тяжело на душе, глядя, что в данном случае время нисколько не лечит. Ами с каждым днем все глубже и глубже погружалась в тренировки, пытаясь заглушить боль от потери, в которую верила, словно это было единственное важное в ее жизни. Он видел, как она все чаще уходит в себя и все больше времени проводит, скапливая свою чакру, и мудрецу это не нравилось. Не нравилось, потому что к ее пустому взгляду, который она все чаще кидала на кулон, прибавилась решительность, словно она знала о чем-то неизбежном, чего другим не дано было понять. — Посмотри на нее, — прошептала Шима. — Она же угасает. Угасает на глазах, разве эта девушка мало пережила за свою жизнь? Разве она недостаточно потеряла? Она не заслуживает такого, мы не можем… — Мы обязаны! — Мы должны ей рассказать, Фукасаку, иначе… — Это поставит под удар не только нас, но и весь мир, да как же ты не понимаешь?! Если она узнает, то не останется здесь. Ее существование сейчас сузилось до размеров нашего пристанища — горы Мьебоку, но если она узнает, что в большом мире, за ее пределами будет что-то, что заставит ее захотеть вернуться туда, то она не сможет так же безоговорочно выполнять свою миссию. — Ты же делаешь из нее просто солдата, выполняющего миссию, это неправильно, так не должно быть… — Я знаю, знаю, милая, но у нас нет выбора. — Но что, если Джирайя ошибся? Они оба кинули взгляд на девушку, что свесила ноги с обрыва и наблюдала за солнечными зайчиками, которые отбрасывал закатный свет от граней ее кристалла. — Она не обязана быть тем самым человеком из пророчества, чтобы изменить ход истории. У Джирайи-чана было много учеников, и каждый из них, так или иначе, влиял на этот мир, оставляя место важным переменам, которые они принесли с собой. Но она, — он махнул рукой в сторону девушки, которая уже сосредоточенно глядела в закат. — Сможет помочь на войне, ведь это будет резня. Речь идет не о победе одной страны над другой, на кону стоит выживание всего человечества, так что если нам придется принять решение, которое причинит боль ей и тем, кто считает ее мертвой — я приму его, ведь так будет нужно. Пусть все так и остается. — Как долго, Фукасаку? Как долго? — Пока… Пока не придет время.