remembrance

      Если спросить Ривая, что больше всего его не устраивает в Разведкорпусе, то он назовет одну вещь. Незамедлительно. Даже секунды не потратит на то, чтобы задуматься. Казармы. Комнаты людей, кои проводят там только ночи, не могут похвастаться чистотой и порядком, а в его глазах, где скептицизм плещется и за края выходит, вовсе достаточно часто получают молчаливую, но жестокую параллель с конюшнями. Кого-то оскорбляют столь резкие слова, потому что мало кто готов встретиться лицом к лицу с жестокой правдой. Большинство предпочитает оставить свои вещи бардаком, а после тяжелого дня прийти и скинуть эту кучу с одного места на другое, завалившись затем спать сном беспробудным.       Он так не может.       Он так и не делает.              Он старается менять постельное белье хотя бы раз в полторы или две недели. Находит время по ночам, чтобы нарушить строгий военный режим и отнестись максимально наплевательски к отбою. Ни капли не пугает и понимание того, что за подобную вольность ему могут дать несколько дней дежурства где-либо. Наоборот – подстегивает быть осторожным и быстрым.       Когда остальные спят, то у него всё ещё не проходит бессонница, навязанная вечной тревогой, которая присутствует у каждого, кто живет или жил в Подземном городе. Сейчас реальной опасности нет, однако чувство сие стало настолько перманентным, что, буквально, вросло ему под кожу, закрепившись уже навсегда. Вздох тихий с губ слетает, а мужчина веки прикрывает и старается заставить себя уснуть хотя бы ненадолго. Получаса будет достаточно. С головой.       Но сон не идёт. Морфей отрекается от него, словно от своего худшего творения, не давая возможности вкусить сладкого и полноценного чувства бодрости, поэтому Ривай чертыхается про себя и поднимается на ноги, стараясь не скрипеть половицами деревянными. Сосед рядом принимается бурчать возмущенно себе под нос о том, что сейчас кинет в нарушителя тишины сапогом, но на угрозу эту никто не реагирует должным образом.              — Заткнись, – цедит сквозь зубы Ривай, доставая из-под своей кровати заранее приготовленные для стирки вещи, а после приподнимает уголок матраса, где держит небольшой кусок хозяйственного мыла, что был без тени стыда и сомнения позаимствован в общей прачечной. Он не собирается делить с кем-то даже такие простые вещи, как мыло. Уж больно это мерзкая затея. Что его – то его.              В специально отведенной комнате для столь важных дел, как стирка, обыденно пусто. Ещё бы. В такое позднее время лишь его душа не на месте, потому что простынь с наволочкой потеряли свою свежесть ещё две недели назад, а та, на которой он спит, уже достигает своего времени, когда её придётся менять. Просрочивать дату замены постельного белья не хочется, потому что тогда он и вовсе не сможет опуститься на собственную кровать, пока там не будет белой тканью красоваться постиранная простыня.              Ривай силится делать все свои манипуляции максимально тихо, иногда выключая воду, чтобы прислушаться к чьим-то шагам в коридоре, но никто не идёт. Он прикладывает огромное количество усилий, чтобы выстирать каждый сантиметр, понимая в какой-то момент – как это безумно выглядит со стороны. Снова борется за подобие чистоты в месте, где об этом и знать не хотят. Приходится отогнать от себя мысли недобрые и переключиться полностью на свои руки, что остервенело трут ткань о ткань, едва ли не сдирая кожу с костяшек пальцев. Где-то она уже начинает краснеть от того, что желание перерастает в фанатизм. И в конечном итоге мужчина бросает в раковину простынь мокрую, а сам упирается о края, пожелтевшие от времени, испещренные маленькими трещинками, и голову опускает, тяжело дыша.              Радует, что он сам себе свидетель этой ночной рефлексии.       Но он ошибается.              Ханджи молча стоит подле двери, аккуратно заглядывая в прачечную, чтобы лишний раз посмотреть на человека, которого настолько сильно заботит чистота. Когда он сдаётся, то ей приходится последовать примеру чужому и упереться затылком о стену, возведя взгляд вверх, задумываясь о чём-то своём.              

***

      

      — Это что такое? – Ривай заходит к ней в обитель совершенно случайно, когда Эрвин под вечер просит отнести документы для ознакомления о предстоящей вылазке за стены. Но картина, представшая перед ним, переворачивает всё мировоззрение с ног на голову, как и представление о человеке.              — Что? – Ханджи недоумевает, поэтому принимается сначала оглядываться вокруг себя, а затем заглядывает и в зеркало, явно не понимая столь бурной реакции. — Это моя комната, если я правильно понимаю вопрос.              — Это не комната, – он кидает ей на стол папку с бумагами и опускает взгляд вниз, всматриваясь в огромный слой пыли на полу. Подошву сапог придется оттирать сегодня неоднократно. —Это грёбанная мусорка.              — Ой-й-й, – женщина выдыхает облегчённо, а после растягивает губы в улыбке и убирает со лба пряди мешающие, не забыв поправить сползшую оправу очков. — Всего-навсего небольшой беспорядок. Не стоит так остро реагировать, Ривай.              — Небольшой? – мужчина глазами быстро пробегается по всему содержимому этого маленького помещения: разбросанные книги на всех горизонтальных поверхностях, разлитые чернила прямо на спальных простынях, одежда, скинутая на один стул, служащий ей шкафом, хотя комод стоит совсем неподалеку. Он может перечислять в голове все пункты до бесконечности, но толку в этом никакого, потому что инициативы от самой Зоэ не исходит. — Уберись здесь. Или это сделаю я, но выкину каждую бумагу к чертям собачьим, даже если это будет документ государственной важности.              Ханджи должным образом не реагирует, а начинает посмеиваться сначала тихо, после чего смех сей превращается в истерический хохот. Она держится за живот, но спешит снять очки и вытереть уголки глаз, где выступили слезы. Ривай воспринимает это стоически, лишь отводит взгляд в сторону и языком цокает, скрещивая руки на груди.              — Какой же ты сноб, – капитан наконец-то переводит дух и встречается с ним глазами, но в тех, что напротив, читается настолько явная решимость, заставляющая её даже на пару секунд опешить и нахмуриться. — Так…ты не шутишь?              Нет.       Он не шутит.       Не шутит даже в тот момент, когда приносит весь необходимый инвентарь для уборки полноценной.       Не шутит, когда раздевается, снимая куртку форменную и вешая её аккуратно на спинку стула у стола письменного, вместо этого повязывая на голове у себя платок и точно такой же на шее, чтобы пути дыхательные защитить от пыли нежелательной.       Не шутит, когда находит в ящиках у Ханджи моющие средства, о коих она сама и не подозревала до этого.              — Ривай, подожди! Нет-нет-нет, только не эти бумаги! – она кидается на него, выхватывая из цепких длинных пальцев несколько свертков драгоценных исследований, в которых и сама не упомнит о чём писала. Ей просто-напросто жаль всё это выбрасывать, поэтому остается прижимать к груди дорогие душе вещи, гневно поглядывая на мужчину, что открывает окно, впуская в комнату прохладный воздух. — Я запрещаю тебе здесь что-либо трогать!              — Как жаль, что мне плевать с высокой колокольни, – он не поднимает на неё взор, а Ханджи теряется, не зная, что ей делать. Кажется, стоило бы настоять на своём, но тот настроен устрашающе решительно, поэтому ей немного боязно к нему лезть в такой момент. Её собственное безумие не сможет даже на йоту приблизиться к его, что завязано целиком и полностью на желании чистоты и порядка. — Помогать будешь или нет? Собери свои пожитки и сложи их на полках настенных. Или ты их прицепила для галочки?              — Зачем ты это делаешь? – спокойно интересуется она, когда присаживается на корточки, чтобы собрать раскрытые книги, позаимствованные так давно из архива.              — Тебе, как помешанной фанатичке, лучше сдохнуть в пасти у гиганта, чем быть заваленной всем этим хламом. Здесь же задохнешься и откинешься, а твой вонючий труп даже никто отыскать не сможет, потому что зайти сюда будет уже проблемой, – прикладывая максимум своего альтруизма, Ривай проходится тряпкой по створкам оконным, а там и по всем запыленным поверхностям, иногда отмахиваясь рукой от вздымающихся клубов. — Не думаю, что человечество сможет хоть как-то обойтись без тебя, Ханджи. Хотя, иногда ты бываешь похуже геморроя.              — Комплименты, конечно, специфические, – Зоэ улыбается как-то мечтательно, можно сказать, что смущено, поглядывая сквозь плотное стекло очков на мужчину, в котором злости больше, чем сантиметров роста. К слову, этот параметр Ривая забавляет её больше всего, вынуждая частенько кусать внутреннюю часть щеки, чтобы сдержаться от приступов смеха в его присутствии из-за тех шуток, кои она отпускает про себя.              — Замолчи уже.              — Нежности в тебе, словно в кактусе, – бросает фразу женщина, сравнивая того с растением, которое ей никогда не доводилось видеть собственными глазами вживую, хотя попадался как-то рисунок в книге.              На нём было столько колючек, что едва ли можно подобраться близко до самой истины, не уколов при этом руки.              — Ага.              Они пропускают ужин ради того, чтобы закончить уборку и довести начатое до логического завершения. При помощи Ривая и его стального напора эта захламленная комната теперь выглядит вполне пригодной для жизни, а Зоэ вспоминает, что когда-то было даже так. Все вещи лежат на своих местах, образуя идеальный порядок: книги на полках, одежда стопками аккуратными сложена в комоде, а створки окна идеально поблескивают в свете двух свечей и масляной лампы.              — Простынь отнеси в прачечную и постирай, – снимая с головы и шеи платки защитные, мужчина следом складывает в железное ведро тряпку для швабры и веник с совком закидывает, а после надевает обратно куртку с эмблемой Разведки, поправляя жабо. — Или попроси кого.              — Например, тебя? – у неё это вырывается даже быстрее, чем мозг безумный успевает осмыслить всю глупость сказанного. Хочется громко шлёпнуть себя ладонью по лицу, потому что этот вопрос, кажется, не оставляет Ривая равнодушным. Он поднимает на неё серые глаза с оттенком стали и поджимает губы.              Значит, она видела.       Это плохо.              — Пошла на хуй, – озлобленно отвечает мужчина, разворачиваясь на пятках и покидая чужую комнату, явно обладая желанием придушить кое-кого настолько сильно, что это даже пугает.              — Чёрт, – Ханджи выдыхает раздосадовано и вздрагивает, стоит двери громко хлопнуть, оповещая о том, что она осталась наедине сама с собой. Облокачиваясь спиной о край стола письменного и скрещивая руки на груди, та направляет взгляд в окно открытое, пытаясь выискать в кронах деревьев, что от ветра гнутся, и чужих криках, разносящихся по округу, ответ на вопрос: как понять этого человека?