ноль градусов вечной мерзлоты.

      Антон чувствует холод уже, кажется, всю свою блядскую жизнь.       У Антона холодное абсолютно все: он покрывается ледяной [белоснежной] корочкой от запястий до лодыжек; он выпивает в день больше пяти чашек горячего кофе, но его руки каждый раз предательски дрожат [от холода].             Антон Шастун — это ноль градусов вечной мерзлоты.       Со временем он нашёл даже поводы улыбаться, смеяться — не обращать внимания на капризы тела; рядом с ним всегда была такая тёплая Ира Кузнецова — иногда ему даже мерещилось, что от её присутствия что-то внутри начинает оттаивать. Правда, это было всего лишь мимолетное ощущение, пропадавшее сразу, стоило Антону остаться одному. Поэтому она ночевала у него, поэтому они ходили всегда вместе; поэтому он смотрел на неё взглядом «не уходи, не оставляй меня наедине с             моей вечной мерзлотой».       У Антона, знаете ли, даже есть любимая профессия — да-да, как у всех нормальных людей; наверное, ему и правда в кайф быть серым «мальчиком на побегушках» у звёзд, задравших свои носы слишком высоко. Ему, Антону, до них далеко — даже с его оконченным театральным. Даже с его угаснувшими амбициями, медленно тлеющими где-то на глубине Марианской впадины.       Вся жизнь Антона — привычная цепочка действий: обжигать пальцы о горячий кофе по утрам, докуривать последнюю сигарету из пачки и вновь кидаться в объятия             вечной мерзлоты.       Так было всегда — Антону, наверное, рановато было думать, что так и останется; в его жизнь медленно вплетается ещё одно звено.

×××

      Арсений Сергеевич Попов — не просто талант, а целое блядское талантище; с ним на сцене мечтают оказаться многие, как будто, блять, рядом с иконой святого; каждый божий день в его директ сыпятся самые лестные слова, а читать их — правда-правда! — приятно, только вот...             Арсению постоянно чего-то не хватает.       Слава, девушки, друзья; у него есть все, о чем мог бы мечтать среднестатистический ничем не обремененный человек. Только вот [обычный] человек вряд ли почувствует то, что чувствует Арсений             каждый.                   божий.                         день.       В груди как будто дыра. Холодно-холодно-холодно. Нужно улыбаться? Блеф. Ему холодно было, будет и есть; он цепляется за клочки тепла, отражая их в блеске глаз, в улыбке, брошенной шутке; Арсений о холоде не думает, только тот цепляется за сердце промерзшими лапищами и отпускать вовсе не желает.       Арсений за всю свою карьеру сменил тысячи и тысячи ассистентов; каждый приносил в его жизнь что-то, но забирал с собой ещё больше. Забирал часть тепла, которую, казалось, можно сохранить в груди навсегда. Можно не отдавать назад, а принимать как должное; только вот никто не предупредил, что придётся отражать во стократ больше.       И ладно, если бы холод был пустой метафорой — предлогом заглянуть в бар за углом и пропустить пару стаканчиков горячительного со случайным собеседником; ладно, если бы жжение холода в груди отпускало с закатом солнца, когда не нужно больше врать. Да похуй, абсолютно похуй было бы, если бы эта чёртова мерзлота не была обременительной тайной, которую нужно скрывать за тысячами теплых пледов, надеясь, что вот — ещё чуть-чуть, и все кончится.             Только вот Арсений все ещё теплый-теплый снаружи — и до чёртиков холодный внутри.

×××

— Извините?       На Антона глупо пялится круглешок циферблата, насмешливо тикает секундная стрелка; половина второго, — а ведь просили быть к десяти — а он зачем-то все ещё не ушёл, не плюнул на стояние в километровой — нескончаемой — очереди.       Ну конечно, как он мог забыть? Это короткое «Попов А.С» долбит набатом по вискам, оседает оскоминой на зубах, растворяется приторным леденцом на языке. Всем известный «Попов А.С» — звезда современного кино; неужто Антон надеялся на особые почести, неужто думал, что тонна желающих (таких же, как он сам) вдруг пропустит его вперёд, наплевав на собственные желания?             Антон Шастун — всего лишь очередной кандидат на должность ассистента молодой звезды.       Кандидат на становление его вечно холодным спутником. Луна — солнцу. Солнце — всем. — Ваше имя? — Шастун. Антон Шастун.             Тепло.                   Антону почему-то становится тепло.       Антон уверен, что тепло это исходит не от девушки, смотрящей на него во все глаза; Антон отчего-то чувствует — не её огонек находит отражение в нём.       Впрочем, Оксана — агент «великого и могучего Арсения Сергеевича» — не так уж и плоха: только хороший (читать: неебически приятный) человек предложит чашку кофе (две ложки сахара — как доктор прописал) и душевную беседу взамен на долгое ожидание. Антону, вообще-то, было не до конца понятно, почему она сама не может задать дежурные вопросы — или что там делают на подобных собеседованиях, а? — и со спокойной душой отпустить его восвояси; ему казалось отчего-то забавным, что Арсений предпочитает разговор тет-а-тет.       «У знаменитых свои причуды, кто бы спорил».       А ждать пришлось не час и даже, что удивительно, не два: Арсений Сергеевич соизволил явиться через каких-то жалких полчаса.             Щеки отчего-то бросило в жар;             сердце вторило. — Начнем, Антон Андреевич?