ноль градусов вечной мерзлоты.

      — Начнем, Антон Андреевич?             Ха! Антон, кажется, за пять минут знакомства успел выяснить, что в «великом и могучем» ему не нравится точно — его лучистая улыбка. Его блестящие лазурью глаза, его энергичная речь, каверзные вопросы не в тему; Антон понял, что Арсений ему н е н р а в и т с я.             Антона коробило от одного только осознания — они, черт возьми, пиздецки разные. Казалось бы — перестань лелеять свою глупую надежду, что вы с этим человеком сойдетесь, и забей; но рука инстинктивно тянулась к груди, где отчего-то горело все сильно-сильно, будто в лютой агонии. Да и сами запястья — непривычно горячие; Антон и сам боится обжечься от одного только прикосновения к самому себе. Да, наверное, действительно боялся. Он смотрит на Арсения — и боится.                   Боится, потому что понимает, что жжёт в груди только от него одного.                   «Кончай думать о всякой хуйне, сосредоточься, твою мать».             Но думать «не о хуйне» не получалось откровенно: Антон то и дело пропускал реплики Арсения мимо ушей, внимательно изучая его с головы до пят; представлял, как будет работать с ним — как положит три кубика сахара вместо двух. Как сотрет эту льстивую улыбку с самодовольного лица.                   Как потушит пламя, пронизывающее его самого.       — Как мне тебя называть? — глупый, но важный вопрос.       — Антон. Просто Антон, — на губы непроизвольно ползет ухмылка. — Мы с Вами, Арсений Сергеевич, — довольно растягивает последние слова, — пока не очень близко знакомы.             Зато одно-единственное хорошее (и приятное), что уловил Антон в Арсении — его чувство юмора. И снова, снова эта сияющая улыбка — и смех. От него почему-то кололо в пальцах; от него почему-то звенело в ушах. От него почему-то самому хотелось смеяться.       — А ты мне нравишься, просто Антон, — такая же искринка в глазах — Арсений мастерски отражал чужой взгляд (ну ещё бы). — А я просто Арс.       — О, так Вы верите в любовь с первого взгляда?       — И можно на ты.             Они, быть может, уже и не говорят о чем-то важном: их ведет в сторону разговоров о собаках, кошках, глупых подростковых фильмах — всякая всячина, какая только может поместиться в человеческий мозг. И Антон горит; Антон правда сгорает с каждым произнесённым словом, ему больно очень-очень, но он не прекращает; Арсений ему, наверное, не нравится на сотую долю меньше — но Антон всё ещё не готов перепрыгнуть через пропасть (изрыгающую пламя), разделяющую их.             Арсений машет кому-то рукой — Антон сразу понимает, что это значит; он выдыхает с облегчением, успокаивая жжение в легких, и раз за разом твердит себе «все нормально, чувак, ты крут». Чувствует, что сегодня выложился на все сто, учитывая свое состояние. Чувствует, что очень хочет прямо сейчас затянуться сигаретой-другой. Потому что рядом с Арсением снова невыносимо душно; просто потому что новые ощущения не дали к себе привыкнуть, доставляя дискомфорт. А когда Антону дискомфортно — спасают сигареты. Или алкоголь, но напиваться после успешного (а иначе и быть не может) собеседования он пока не планировал.             Они жмут друг другу руки (как старые знакомые, ей-богу), и Антон последний раз ловит на себе лучистый взгляд Арсения; узнаёт у Оксаны график своей новой работы, оставляет ей свой номер (и обещает ей — но больше себе — всегда быть на связи) и спешит к выходу, в объятия ранней зимы.             Спешит туда, где снова холодно. Где легкие жжёт только от колючего ветра, где никто на него больше не посмотрит так.                   Так, как минутами ранее смотрел тёплый-тёплый (но всё ещё хоть сколько-то неприятный) Арсений.

×××

            Антон чуть не роняет сигарету, когда на плечо ложится рука. Он готовится разразиться стотысячным слоем мата, какой только знает — но успевает обернуться. Оксана смотрит весело, дышит как-то тяжело и хохочет искристо, озорно. Наверняка бежала за ним, чтобы догнать; Антон думает, что она просто не успела сказать что-то важное по поводу работы, но мысль о том, что идти домой ему как-то одиноко, перекрывает всё. Наверное, он просто хочет ещё раз подышать миражом того тепла, что оставило его в дверях кабинета «Попова А.С» — теперь уже «просто Арса».                   Наверное, ему внутри снова зябко.       — Минздрав предупреждает, — смеётся Оксана, выхватывая из чужих пальцев сигарету, — что не делиться с новыми знакомыми бывает вредно!       — Ах вот как? — чертыхается, пряча испуг за широкой улыбкой. — Я тебе что, настолько понравился?       — И Арсу тоже.             Антону требуется минута, чтобы осознать смысл сказанного; он так и держит во рту незажжённую сигарету, тупо пялясь на Оксану. Он, конечно, в себе уверен на все сто и даже больше; правда, что-то в его голове сломалось — если бы он был андроидом, у него бы точно давно горел рубином диод. Хотя щёки прекрасно выполняют эту функцию — отзываются тлеющим пожаром; как хорошо, что мороз всё за собой скроет.       — Всегда знал, что я охуенный, — отвечает хрипло, когда ловит на себе непонятливый взгляд собеседницы. — Ты любишь кофе?       — Я уж думала, что ты завис и мне придется тебя чинить, — тёплая (не та, что обжигает) улыбка, Оксана тушит окурок. — Спрашиваешь! Я даже подскажу тебе кофейню.             Антон сверкает глазами, убирая сигарету обратно в пачку, и потешно хватает Оксану за локоть; рядом с ней становится немного теплее, пусть её смех совсем не похож на смех Арсения.             Нет, не так.                   Пусть она совсем не похожа на Арсения.             «Расслабься, думать о своём новом боссе нормально».                   «Или нет?»

×××

            Кофе на удивление вкусный, Оксана — приятная; за окном уже лиловые сумерки, а с этим днём расставаться до жути не хочется. Но телефон Антона звонит почти беспрерывно — он вынужден ответить: звонит Ира, и звонит долго-долго, часто. Антон смотрит виновато, пряча дисплей за рукавом толстовки; не то чтобы это было тем, что стоит прятать — неловкость делает своё.       — Что-то случилось? — с порога — очевидный вопрос; по-другому Антон сейчас и не хочет.       — Вот так, без привета? — на том конце слышно сопение. — Нет, не случилось. Я просто хотела узнать, как всё прошло.             Антону хочется хлопнуть себя по лбу. Весь вечер просидел в кофейне с новой коллегой и совсем забыл отзвониться девушке! Каков чёрт! Антон, наверное, не был расстроен, что его отвлекли от весёлого разговора; посылать Иру некрасиво — она волновалась. Да и кто знает, вдруг она неправильно поймёт. А этого сейчас хотелось меньше всего — ссориться с пассией в планы Антона не входило от слова совсем.       — Прости, — выдавливает он с нервным смешком. — Всё заебись. Я ему, кажется, понравился.       — Так кажется или понравился? — Ира пытается разрядить обстановку. — Я в тебе не сомневалась.             От этих слов снова тепло; Антон говорит ещё что-то по-глупому самоуверенное, обещает загладить вину как-нибудь потом и отключается. Мысли у него вовсе не об этом разговоре уже; мыслями он возвращается к «собеседованию». Пытается вспомнить, почему вообще думал об этом всём, что его так зацепило.                   Жара.                   А сейчас — только лёд.                   Горячий кофе, хохочущая над чем-то Оксана и лёд.             Их встреча заканчивается больше хорошо, чем плохо: Антон берёт на себя ответственность оплатить заказы обоих, стреляет шутками направо и налево — сближается. Для себя делает вывод, что за какой-то короткий день он обрёл целую подругу; записывает в телефоне ёмкое «Окси», совершенно по-дружески и целомудренно — у него же девушка, ну — целует её в розовеющую щёку и растворяется в вечерней дымке, обещая не прощаться.             До дома он идёт в каком-то забытьи, все его мысли роем саранчи вьются в жужжащем хаосе; на автомате поднимается в квартиру, на автомате ворочает ключ в скважине и механически переодевается. Иры нигде нет — наверняка снова у подруги; ему, Антону, впору бы давно заревновать, потребовать объяснений и всё в таком духе, но он понимает — это глупо. Им не по пятнадцать, чтобы кидаться с обвинениями по любому поводу; в конце концов, никто не запрещал ему написать ей и подтвердить своё предположение.                   Снова один.             Снова батареи не греют, снова кожу колют теплые пледы; из собеседников — собака, валяющаяся грустным клубком в ногах.             Антон не замечает, как проваливается в усталый сон, пропустив звук входящего сообщения.