ноль градусов вечной мерзлоты.

Наверное, Антону должно быть стыдно за то, что он так нагло проспал весь день — или большую его часть, раз на часах уже три. Наверное, он должен искать в своей голове тысячи причин, почему должно было произойти не так; пока ему удается найти только две причины для того, чтобы наконец открыть глаза и отогнать от себя последние обрывки сна. Там, в придуманном мозгом мире, все было хорошо. Здесь, в реально существующем мире, все цепляется за единственную поправку — «почти». А первая причина — невыносимая жажда: Антону кажется, будто он вчера бухал без остановки по крайней мере половину ночи. Только вот такого пункта в своем расписании он не помнит — и это, быть может, даже неплохо; негоже ему, заново устроившемуся на престижную работу, набухиваться до потери сознания в собственной квартире — так еще и в полном одиночестве. Последнее, пожалуй, хуже всего. Вторая (и самая весомая из всего скудного ряда) причина — визгливо напоминающий о себе мобильник, содрогающийся от непрерывной вибрации; кто-то настойчиво — и очень бестактно — пытается ворваться в спокойное и размеренное антоново пробуждение. Все бы ничего, только Антон скорченной молнией дергается, когда его прошибает осознание, кто бы мог так его хотеть. Арсений, сука, Сергеевич. И лучше бы он его хотел в смысле с пометкой «восемнадцать плюс». На этой мысли Антон себя быстро ловит; ставит неутешительный диагноз «долбоеб» и тянется рукой к телефону, пропуская мимолетную ухмылочку. — Да? — Шастун чешет затылок, стараясь скрыть сонную хрипоту в голосе; спойлер: выходит уж очень не очень. — Неправильный ответ, — почему-то Арсений ничуть не раздраженный (веселый?), и Антону заранее это не нравится. — Надо сказать «доброе утро, Арсений Сергеевич, извините, грешного, за позднее пробуждение». Антон молчит всего полминуты, и почему-то ему начинает казаться, будто Попов по ту сторону телефонной трубки вдруг может услышать, как шевелятся нейроны в его голове. Почему-то хочется спросить (глупо), откуда у Арсения его номер; почему-то хочется поинтересоваться, откуда он вообще узнал — как же, такую-то очевидную вещь! Но потом смысл сказанного до Антона все же доходит; отчего-то хочется улыбаться — и он улыбается; отчего-то хочется смеяться — и он издает хриплую усмешку, сползая с теплой постели. — Доброе утро, Арсений Сергеевич, извините, грешного, за позднее пробуждение, — передразнивает поразительно точно, тянет гласные в чужом имени, и ему за это вообще нисколечки не стыдно. Пока. — Так-то лучше, — интонация Арсения вдруг становится из наигранно-веселой какой-то непривычно серьезной. — Теперь о главном. Я жду тебя уже полчаса, не думаешь, что нехорошо как-то — такое первое впечатление портить? — Считайте, что я уже на подходе. — Считай. — Что? — Ничего, беги уже. Антон еще какое-то время залипает на короткие гудки и глядит куда-то мимо кружки с чаем; тянется закрыть кухонную форточку — потому что отморозишь все, что имеешь, Шастун — и правда мчится собираться, возомнив себя рекордсменом на последнем, финишном рывке. Впрочем, так оно и есть. Впрочем, и спортсмен из Антона был бы неплохой, если бы об упущенной возможности услужливо не напоминала стоящая на подоконнике пепельница. Именно поэтому — из-за упущенных возможностей, а не из-за длинных конечностей — Шастун два раза спотыкается о какие-то провода (кто бы напомнил их убрать), ударяется локтем о стену — прямо так, на бегу; поэтому Шастун выскакивает из квартиры через десять минут, а не условные пять. Зато позволил себе затянуться (перед смертью) еще одной сигаретой на выходе из подъезда; зато протупил и не взял с собой зонт, потому что не заметил на оконном стекле разводов. Потому что, в конце-то концов, спать надо нормально, Антоха, а не это вот все. И даже шутить про гроб как-то не очень хочется.

◁ ● ▷

Антон еле удерживает в руках горячие стаканчики с чаем для себя и кофе для босса — «он просил карамельный латте, Антон, не перепутай» — и влетает в распахнутую дверь, словно гром посреди ясного неба (точнее выразиться, пожалуй, мог бы какой-нибудь Александр Сергеевич — жаль, что антонов «Сергеевич» отнюдь не «Александр»). — А я и не думал тебя ждать сегодня, — тот самый «Сергеевич» поднимает глаза, тянет странную улыбку; кивает, принимая опупенно сладкий напиток из чужих рук и выразительно молчит, мол, твоя очередь, Антошенька. А Антошенька и правда начинает: — Такая ситуация, Арс… И лопочет на своем «чисто шастуновском» что-то про «заебался» — с культурным замещением, конечно; сам себе не верит, потому что после нескольких недель отдыха просто не привык к беготне туда-сюда; честно признается, что по привычке отключил на телефоне звук, забыл, что с его-то работой это не положено. Бормочет-бормочет; смеётся в перерывах, не замечает, как из напряженных оправданий перешел к непринужденному разговору. Зато Антон замечает, что Арсению комфортно, — и не спешит что-то менять. Потому что, кажется, комфортно стало им обоим. Антон даже не сразу замечает, что тепло ему не от чая в стаканчике; не замечает, что ловит взглядом каждую арсеньеву улыбку и внутри весь цветет; не замечает, как непроизвольно к Попову тянется — уже не убеждает себя, что тот ему не нравится. Не скрывает тени восхищения; не прячет громкий смех за рукавом толстовки, не стесняется поддерживать чужие шутки. Антону бы впору думать — он всего лишь осваивается на новом рабочем месте, что тут такого? Что сверхъестественного в том, чтобы с каждым произнесенным словом ощупывать всё новые грани, отыскивать точки соприкосновения — и хотеть этого? Что страшного в том, чтобы думать, будто бы с Ирой у него такого не было никогда? Что была лишь иллюзия — ломаное подобие, «правильное» какое-то, но не то. Что Арсений весь — другой: космический, непонятный, странный — по-хорошему; Арсений разительно отличается от всех «комет» (потому что пылали, но сгорали), какие были у Антона до. И Антон не хочет жить неизвестным после, потому что ему нравится ясное — и яркое, потому что у Арсения красивые-красивые блики в глазах — сейчас. — Черт, Антон, — вырывает из потока мыслей голос, — просьба есть. — Твои просьбы — моя работа, Арс, — смеётся. — Хорошо, что ты помнишь, — Арсений копирует чужой смех, — потому что сейчас уже пора. Долг зовет, Антон Андреевич. И кидает в руки связку ключей. Вот так просто — главное, что смотрит еще так, будто Антон по одному только этому жесту вдруг должен все понять. И Антон, вообще-то, понимает; понимает, но смотрит как-то слишком долго на предмет в ладонях, а потом так же долго — но уже на Арса. — Забери у меня из дома одну важную вещь, — опять этот взгляд: выразительный, просящий; да как вообще хоть кто-то может отказать этим глазам? — Очки, Антон. Я без них как рыба без плавников. Убедительно, хрен подкопаешься; хотя Антону и хочется возразить, что Арс и без них до этого неплохо справлялся, прикусить язык и засунуть его же в одно всем известное место заставляет одно ёмкое «готовность десять минут». — Десять минут, Антоша. И вот от этого приторно-сладкого обращения — и странной полуулыбки — уже хочется бежать. Бежать, потому что эта фраза жжет все внутри огнем; бежать, потому что десять минут — не час, а еще Антон даже примерно не представляет, как добираться до квартиры Арсения. И пусть только хоть раз он скажет, будто его не предупреждали. И пусть он хоть раз заикнется, что не был готов к проблемам в первый рабочий день.             «Будто бы у меня есть другие варианты».

◁ ● ▷

Квартиру Антон все же находит — успел даже за рекордные пять минут доехать до нужного места и завалиться прямо так, в чем был; у него осталось еще пять минут, но почему-то возможным успеть что-то Антону даже не представлялось. Во-первых, потому, что он умудрился зацепиться носком кроссовка за дверной косяк и чуть не растянуться на белоснежном паркете; во-вторых, потому, что искомый предмет обнаружился только с третьей попытки — но это Антон списал на то, что уж очень спешил. Главное, что обнаружился. А ещё пришлось потратить добрых полминуты, чтобы отлипнуть от стен чужой квартиры.       «Все актеры — чертовы эстеты, или это у Арса пунктик такой?» Это Антон зарёкся выяснить как-нибудь потом. Не сейчас. Он случайно — мимоходом, без глупого стремления — отметил, что каждая вещь в этом доме пропитана этим теплом. Этим — арсеньевским. Этим — приятным. Этим — знакомым до дрожи в руках отголоском пожара, который лижет струнки души; ненавязчиво, лишь призрачным напоминанием. Антону в этом месте — новом, необычном, но теплом-теплом, что, вообще-то, странно — хочется остаться: плюхнуться прямо так на стул, уставиться на вид за окном и пустить сизый сигаретный дым, выпуская вместе с ним отравляющие разум мысли. Просто Антону кажется, что таким образом он проникает в чужую жизнь, скрытую за тонной грима, фальшивых улыбок и сладких речей; Антон даже почти забывает, что у него осталось жалких три минуты и уже пора спешить. Взгляд — как в последний раз; как в тисках сжимает футляр, пока одевается; громко хлопает дверью, что даже сам дёргается. Антон бежит от этого места всё дальше, дышит тяжело-тяжело, но не останавливается; мог бы взять машину, но дурак — он везде дурак, правда же? А скопившийся в груди холод только быстрее бежать заставляет.

◁ ● ▷

— Успел? — вот тебе и «здрасте»; улыбается по-глупому, ловя утвердительный кивок Оксаны. Успел. Добежал. Не облажался. — Ну ты и метеор, Антон, — раздается за спиной голос Арса; Антон довольно пихает футляр прямо в руки, оборачиваясь как-то даже чересчур резко. — Целая минута в запасе. — Это значит «молодец, хвалю» на актерском? — Это значит, — Арсений улыбается (ослепляет, черт возьми) и поправляет чёлку, нацепив-таки очки, — мне пора, Антоша.       Тепло. Не жарко; в груди колется то самое — тепло. Тепло, пока Арсений разворачивается и уходит на съёмочную площадку; тепло, пока Антон запоздало машет рукой, рассчитывая на небольшую передышку. И — холодно, когда съемки длятся дольше чем час, потому что Шастуна раз за разом посылают по другим поручениям (используют, используют, пока никто не видит — свободный ведь пока); далеко от Арсения, далеко от его тепла; не прикоснуться — никогда, не ускорить сердцебиение — никогда, не мечтать — никогда. Арсений тёплый-тёплый — как раз для замерзающего Антона. Впервые время идет слишком медленно.