И никогда тяжелый шар земной не уплывет под нашими ногами

Костер горел жарко, лизал желтым языком черное небо, и Артемий сел поближе. Земля мокрая была от дождей, которые лили и лили несколько суток кряду, и вот закончились наконец сегодня днем, а земля так водой напиталась, что просохнуть не успела. Солнце показаться не удосужилось, и небо только сейчас очищаться от облаков взялось: звезды сквозь их дымку проглядывали как-то неохотно и словно стыдливо. И хорошо, так меньше глаз. Ночь была непроглядной, дальше вытянутой руки не увидеть. Существовал только костер и круг света вокруг, а дальше все тонуло в черной пустоте. Ни ночи, ни Степи Артемий не боялся, не положено ему, да и Степь эту он совсем как себя чувствовал: как она дышала, и как кровь по корням текла, и травы ему под руки так и ложились, стоило ладонями в землю опереться. Степь ему была родной матерью, доброй и ласковой, если знать, как выказывать ей почтение, и Суок в безграничной ночной тьме не пряталась. Артемий сидел у костра, и даже у огня холодно было, до костей пробирало. Чтобы занять холодные пальцы он бренчал на гитаре, которую принес с собой. Простая гитара, из фанеры и с шестью струнами, за которые пальцы цеплялись. Они от холода гнулись плохо, и мелодия не складывалась, за голосом не поспевала, когда он негромко хрипло запел. Вскоре трава колыхнулась от Артемия в сторону, и из темноты выскользнула худая тонкая фигура. Артемий едва не сбился со струн, упало что-то внутри, сжалось так сильно от радости, что ожидание было не напрасным, что пришел, как и много ночей до. Басаган-хун присел возле костра тихо, во влажную траву, не поежившись. Платье его, из той же травы сплетенное, едва платьем можно было назвать, оно едва прикрывало его между ног и ожерельем из тусклых увядших цветов лежало на ключицах. На Дани-илэ одонги неодобрительно всегда смотрели, головами качали, ворчали, что негоже ему, басаган-хуну, так долго одному быть, а он от них бегал и от каждого нос воротил. Его ни красивым шатром не завлечь, ни количеством телочек, будь их у тебя хоть с десяток или два. Артемию на гитаре сыграть достаточно, чтобы он рядом присел и молча слушал, не спеша никуда сбегать. Он в свете костра казался совершенно неземным, хотя кому как ни ему с землей быть близко связанным. Пламя золотило едва прикрытую травами кожу, плясало в черных глазах и бросало на изгибы лица глубокие тени. Артемия гитара не интересовала больше, и за струнами он не следил, смотрел на изгибы тела, броско вырисовывающегося желтым светом. Дани-илэ при свете дня был красив, но в загадочности ночи, когда полностью не разглядеть при всем желании — особенно. Артемий закончил играть, отложил гитару и пересел к Дани-илэ ближе, а тот только смотрел, наклонив голову слегка вбок. Не боялся совершенно, хоть и были они здесь только вдвоем. Артемий, конечно, никогда поводов не давал, лишний раз порой не касался, играл на гитаре только или, реже, на варгане, иногда пел на незнакомом Дани-илэ языке. Расстегнув куртку, Артемий снял ее с себя, оставшись только в серой кофте, которая легко продувалась ветрами, поежился, и разложил куртку на траве как приглашение. Дани-илэ ее взглядом окинул, только ближе немного подвинулся и снова взглянул на Артемия. Неправильно все это, конечно, и Артемию его по-хорошему вообще трогать нельзя. Но как не трогать, как не захлебываться всякий раз, ведь глаза у Дани-илэ такие, что только тонуть. И полуулыбка эта хитрая на красивых нецелованных губах. Артемий много что не позволял себе, будучи с ним, но не прикасаться совсем просто не мог. Кожа у басаган-хуна под его ладонью была холодной такой, и отчетливо Артемий ощутил легкую жалобную дрожь, стоило огладить бок, грея. Дани-илэ под его ладони ложился, точно травы, гнулся, как стебли, тяни и рви, сколько хочешь. Он в руки так никому никогда не давался, только ему, только менху. Никому себя вот так близко к себе прижимать не позволял, не скользил ладонями по плечам, не отталкивая, но и ближе не привлекая, и смотрел только, а в глазах плясало темное что-то, хитрое. На злого хитрого духа он похож, на саму Суок, может, настолько же он желанен и, казалось отчего-то, что опасен. Артемий уложил его на куртку, еще хранившую его тепло, рядом улегся, привлекая к себе. Холодный такой, а ведь постоянно, как и все невесты, говорит, что холода совсем не чувствует. Все они так говорят, а Артемию их потом лечить, настоями отпаивать и заставлять в тепле сидеть, а не в Степи танцами заниматься. Он раз только видел, как Дани-илэ танцует, тогда впервые и познакомились. Артемий раньше травяных женихов никогда не видел, он вообще тогда думал, что басаган только женщины могут быть, и тогда же он пропал, и вот до сих пор из силков выбраться не может. Не выберется уже наверное никогда. — Выходи за меня, басаган-хун, — на выдохе, Артемий уже со счета сбился, сколько раз его звал, каждую ночь, как встречались, наверное. Он улыбнулся, такой близкий и такой невыносимо недоступный. Прямо в руках лежал, бери, делай, что хочешь. У Дани-илэ мелькнуло в глазах озорное, хитрое, дерзкое и испытывающее: — Нет. Он согнул ногу в колене и прижал ее к бедру Артемия. Артемий его через одежду чувствовал, жгучего, гибкого. Много чего хотелось, но нельзя было. Если между ними что-то и будет, то только так, как правильно. Дани-илэ ему себя не предлагал: он его испытывал ночь за ночью. Мурчал, ластился, жался, почти полностью обнаженный, но не с огнем он играл, а с очень терпеливым котом. Оставалось прижаться носом к его шее, вдохнуть поглубже и едва подавить желание губами прижаться. Почувствовать легкую дрожь в ответ, увидеть в неверном желтом свете костра, как от мурашек волоски дыбом на его руках встали, — просто бесценно, и сжало внутри так крепко, в тугой узел, как и всякий раз. Артемий знал, что ничего он не сделает, в себе он был уверен, себя сожрет, а его по-супружески ни за что не тронет. — Данька, ты меня с ума так сведешь. — Ты так каждый раз говоришь, — ответил он, не понимая, зачем Артемий так его имя коверкает на чужой манер. Артемий голову поднял, чтобы посмотреть в его лицо. В пляшущем свете костра видно было порозовевшие щеки, приоткрытые от волнения губы, Артемий чувствовал его открытое тело сквозь одежду, и сам весь внутренне дрожал от жара, стекающего по позвоночнику вниз. — Ты же менху, Артемий, — сказал Дани-илэ, положив ему руку на грудь, и тут же ее едва не одернул. Услышал, похоже, как сердце у Артемия колотится, как быстро и сильно кровь качает. — Тебе больше других можно, гораздо больше, — он голову запрокинул так, что сильнее проступили очертания кадыка и ключиц, и захотелось снова к ним — губами. Но Артемий не пошевелился. — Если бы Мать Бодхо велела, я бы и смотреть на тебя не смел, — ответил менху со всей серьезностью, дыша ему на губы. Дани-илэ сглотнул, дернулся кадык, и его щеки определенно точно потемнели еще немного. Ему бы на бледную чистую кожу тавро нанести кровью, оставить метку за меткой, обвязать травами, укрыть от чужих глаз свадебной одеждой и увести в свой шатер… и держать-держать-держать, губы целовать, тело, забирать всю его нетронутость себе, делиться теплом, и от одних только мыслей воздух раскалился, дышать теперь нечем, и так крепко под животом стянуло. Едва справившись с собой, Артемий поцеловал его в лоб, и от желания расцеловать все лицо свело челюсти. Нет. Он губами только позволил себе проскользнуть по переносице, выдохнул опять Дани-илэ на приоткрытые губы, но целовать не стал. Нельзя. А внутри горело все, горело, дышать, казалось, только им можно, а воздух над Степью для того непригоден. Дани-илэ в ответ на это в него плотнее вжался, схватился за плечи холодными руками. Не мерз он, как же. Дрожал весь. От их общей возни порвалось его ожерелье из цветов, да и те остатки платья, что раньше держались вокруг его бедер, тоже опали. Артемий это почувствовал, когда рукой огладил по боку и, опустив ее слишком низко и не натолкнувшись ни на какую ткань, ладонь одернул, как ошпарившись. И смотреть он тоже не станет. — Выходи за меня, басаган-хун, — повторил он шепотом, чувствуя, как влагой земли пропитались штаны и немного — бок: на собственную куртку он полностью не помещался. — Нет, — повторил Дани-илэ упрямо, но без злобы. — Нет. Артемий кивнул и больше в эту ночь ничего не спрашивал. Он повторит вопрос потом, в следующую встречу. И потом еще. И еще. И еще. Пока не услышит заветное «да».