Old little stories

Я представила, как в глубине моего сознания течёт река. Психолог советовал мне представить тихую, спокойную воду, но вместо этого мне вообразился бурный горный поток. Я отчётливо видела устрашающие клочья пены. Хлопнула дверь в коридоре. Кажется, пришёл брат. Крикнул мне что-то приветственное, но я не расслышала. Мы с братом живём одни. Честно говоря, я люблю одиночество, да и он тоже. Поэтому мы редко общаемся между собой. Может, это кажется странным. Мы расходимся по комнатам и собираемся вместе иногда, чтобы обсудить несущественные дела. Впрочем, он человек надёжный. Я мало чем с ним делюсь. Я никогда не рассказывала брату, как я устаю, и что мне снится по ночам. И тем более, он не знает, что я хожу к Дереву. Это моя тайна. Я набрасываю свитер и в прихожей натыкаюсь на братовы ботинки. Меня это не раздражает. Я спешу. Пара кварталов, потом частный сектор и наконец – лесопарк. Сейчас осень, так что прогулки доставляют мне истинное удовольствие. Я петляю, сойдя с проторённой тропинки, и утыкаюсь прямиком в Дерево. Смотрю наверх и вижу клочки серого неба сквозь чудовищно разветвлённую крону. Я прислоняюсь к стволу и слышу, как внутри лениво струятся древесные соки, как умиротворённо вздыхают ветви на слабом ветру. Я сажусь на корточки, опершись спиной на бугристую кору. Теперь можно спокойно думать. Я закрываю глаза и погружаюсь в немое плавание по мысленному потоку, но не тут-то было. Шорох, и что-то приземляется прямо мне на голову. Я подпрыгиваю. Но пугаться нечего. У меня на коленях лежит тетрадный лист, сложенный вчетверо. Я хмыкаю. Наверное, неудачное сочинение нерадивого школьника. Засунул листок между пластами коры, чтобы не показывать родителям «кол». Бывает. Со смешком я разворачиваю листок и читаю то, что написано на нём мелким, небрежным почерком. « 10 августа. Наконец-то, мне дали работу. Теперь мать успокоится. Тяжело, но выдержу. Бывало и хуже. Учиться больше не могу и не хочу, надоело до смерти. Но Лизка должна ходить в школу, ей дома всё время нельзя. Сегодня подрался со старшеклассником потому, что он Лизку обозвал уродливой дебилкой. Я стукнул его легко, но он побежал жаловаться папаше. Вообще-то я не люблю драться, тем более со школотой. Но он меня выбесил. Моя сестра не дебилка, она всё понимает. Мишка мне сказал, что я дурак, и папаша мне насуёт, но мне пофигу. Пусть научит своего сына не дразнить больных детей». На этом запись кончается. Я не могла бы сказать точно, кто это написал, но это был не школьник. Но смешок мой заглох ещё строчке на второй. Кто автор? Почему он решил оставить листок здесь? Мои собственные проблемы каким-то образом ушли на второй, а то и на третий план. Они как-то незаметно отступили, трусливо пятясь и отчаянно стыдясь. Может это и цинично, но я посылаю за это автору загадочного письма мысленное «спасибо». Я медленно подимаюсь, разминая затёкшие ноги. «Уже конец сентября, - думаю я. – Интересно, он всё-таки оплатил школу сестре? И чем она больна?» «И всё-таки», - проносится мысль. – «Откуда взялся листок?» Я бегло осматриваю ствол, не оставив незамеченным небольшое дупло в теле Дерева. Оно выглядит вполне обыденно и навевает мысли о прелой листве и слизняках. Повинуясь интуиции, я встаю на носочки и тянусь к углублению. Моя рука оказывается во влажной тесноте дупла, нащупывает древесную гниль, какую-то ещё дрянь, и я с трепетом вытягиваю наружу размокший листок бумаги. Аккуратно разлепляю склеившуюся записку и вижу расплывающееся послание в никуда, написанное простой синей ручкой. Надо ли говорить, что я чувствую себя почти вуайеристом? Однако любопытство одержало победу над стыдливостью, и я торопливо засовываю рукопись в карман свитера. *** В университете я с самого утра чувствовала себя измученной. Сказывался недосып. Подруга заболела, и я сидела одна, не желая тратить свою драгоценную энергию на общение с другими однокурсниками. Вокруг меня увивались обрывки чужих разговоров, но поначалу я добросовестно их игнорировала. Прислушавшись, я уловила болтовню девушек-четверокурсниц. Они перемывали кости неизвестному мне студенту, который ни разу не явился на занятия и был первым кандидатом на отчисление. Мне было неинтересно, так что я уткнулась в парту, закрыв глаза. И подскочила. Потому что вспомнила про листок, лежащий у меня в кармане. Мне захотелось перечитать его. Я с трудом различала написанное, настолько оно расплылось от влаги. «19 августа. Я сгружаю ящики с продуктами. Платят хорошо, но потом болят руки и спина. Мать совсем сдала, говорит, что после смерти отца больше нет сил жить. Недавно я заметил, что у неё руки худые, как палки, и под глазами синие круги. А Мишка собирается на заработки в Питер. Будет присылать деньги раз в месяц. Хотя вообще-то и дураку понятно, что он хочет смыться куда подальше. Лизу больше не обижают, но она и во двор меньше стала выходить. Всё больше дома, с книжкой. Только бы протянуть несколько месяцев, а там Мишка тоже на работу устроится. У соседа собака – овчарка, очень умная и симпатичная. Сегодня накинулась обниматься и облизала мне лицо. Спасибо» Я улыбнулась строчке про собаку. Я тоже люблю овчарок, и всю жизнь хотела щенка. Когда закончу универ, обязательно заведу. Однако, жизнь не щадит моего нового знакомого. Я почувствовала странное волнение за него и желание принять участие в его судьбе. Что было глупо, потому что я даже не знала его имени. И всё-таки. Мне нравится этот человек. По-моему, он привязан к своим близким больше, чем готов признать. Без сомнения, он сильный человек, раз тянет на себе семью. Я хочу прочитать все его письма. Если в дупле Дерева есть ещё хоть одно… *** Если подумать, мой мир так же скрыт от людей, как и его. Никому ничего не рассказывать, перемалывать в своей голове тяжёлые мысли или стараться не думать вообще ни о чём. Я хорошо представляла, как это. С тех пор, как умерли родители, мы с братом вдруг перестали быть близкими друг другу людьми. И если меня спросить, есть ли у него девушка, с кем он дружит сейчас и куда уходит по вечерам, я, к своему стыду, вряд ли дам вразумительный ответ. И конечно, так получилось, что он тоже не знает, что я тщетно пытаюсь себя «разморозить». Найти в чём-то смысл, интерес и привязанность. Вероятно, мне не хватает твёрдой почвы под ногами. Иногда я вспоминаю родителей, и в груди ворочается горький комок. Плачу я только рядом с Деревом. И отдыхаю тоже. *** Идёт дождь, но мне невтерпёж. Непривычными к бегу ногами я увязаю в размокшей земле. Про себя мне смешно, и я даже испытываю здоровый скептицизм, но вот что-то не останавливаюсь. Едва не подпрыгивая, протягиваю руку вглубь чёрной зияющей дыры, вынимаю оттуда последнее письмо. Оно написано третьего сентября. «3 сентября. Меня отфутболили. А может ну его нахрен, и тоже в Питер? Там работа точно есть. Я подрался со старым пердуном, и меня уволили к черту. Где справедливость? Конечно, ведь он проверенный сотрудник. Ему верят, когда он стучит на новичка. Жалко мать. Ей не скажу. Я тряхнул какого-то гопника за углом, у него в карманах нашёл мятые рубли. Отдал матери, типа зарплата. Больше не буду писать эту ерунду. Пора взрослеть». Мне отчего-то стало страшно и стыдно. Как будто я ненароком подслушала чей-то безумный плач в туалете. Мне бы хотелось сказать что-то утешительное, но я - просто посторонний, и не имею права вмешиваться. Да, объективно говоря, и не могу. Смешно сказать, я не знаю этого человека. И вместе с тем кажется, что знаю. Глупое чувство. *** В последующие дни я решаю попрощаться с ним. Он сказал, что писем больше не будет. Поэтому я иду к Дереву просто чтобы успокоиться. Всё как всегда. Сажусь на корни и закидываю голову. Закрываю глаза. У меня в голове скользят мысли, и они обо всём на свете, но я постоянно, как на подводные камни, натыкаюсь на случайную мысль о письмах в дупле. Наконец, мне надоедает. Я встаю на ноги в страшном гневе на себя. «Прекрати сейчас же!», - приказываю себе я. – «Там больше ничего нет». «Какая разница, что с ним творится? Это всего-навсего очередной неудачник! Такой же, как я, но ещё неудачливей». Издеваясь над собой, я сую руку в дупло и уже готовлюсь дать себе ещё более безжалостную отповедь на тему «Вот видишь, здесь ничего нет и никогда не было». Но… Я вынимаю из дупла сухой, тёплый листок. На нём действительно почти ничего нет. «28 сентября. Мать умерла. Лизку забирают. Больше не хочу. Завтра уеду» Сегодня 29 сентября. Я иду домой, сжимая в руках листок. Понимаю, что больше не стоит ждать писем. Оборачиваюсь, чтобы ещё раз испытать боль. Возле Дерева стоит человек. Он смотрит куда-то вверх, на ветви, сквозь которые просачивается солнце. Я на миг замираю, когда он засовывает руку в дупло. Больше всего мне бы хотелось сейчас видеть его лицо. У меня близорукость, и я неслышно подбираюсь, встаю за соседним деревом. Лицо у него не выражает удивления, только усталость. И тут он замечает меня. Зачем-то кладёт руку в карман, но я знаю наперёд, что там лежит. Мы просто стоим и смотрим друг на друга. Он – с затаённой враждебностью, с желанием, чтобы я ушла и оставила его в покое. Я – с мольбой. - Я не уйду, - шепотом, не надеясь, что он услышит. Его рот зло и болезненно кривится. Он бросает что-то на землю, и это что-то падает с глухим шорохом в желтоватую траву. - Ты знала? Что я слабак? Отрицательно мотаю головой. - Я никогда так не считала. - Правда, я чуть было не усомнилась в этом, - добавляю, слегка подумав. От его гневного, искажённого лица мне не страшно. - Отдай, - почти просит он. - Не хочу. Он не делает попыток забрать у меня письма. Я понимаю, что ему слишком больно для этого. - Я хочу оставить их себе, - говорю я. Он смотрит на меня пристально. Потом в изнеможении садится на корни дерева и прислоняет голову к стволу, как это делала я. Закрывает глаза. Минута, две, пять, десять. Он очень давно не спал. Я наклоняюсь над тем, что он кинул в траву. Достаю зажигалку и наблюдаю, как корчится тлеющий огонёк. Потом долго смотрю на бледное, совсем мальчишеское во сне лицо. Дерево еле слышно шумит, раскачивая ветвями на недосягаемой высоте. Древесные соки текут по стволу, шепчут, убаюкивают человека у подножия. Почему-то я уверена, что сейчас ему снятся спокойные сны.