стадии принятия

      Он не мог сказать точно, когда это началось. Быть может, в момент, когда Джим полез к варп-ядру, а единственной связной мыслью было «я так и не сказал ему»; может, когда Спок решил самоубиться в вулкане, а у Джима едва все не оборвалось внутри; может, когда Джим пригласил Спока впервые сыграть с ним в шахматы; или когда Спок впервые ступил к Джиму на мостик в качестве первого офицера и главы научного отдела; или это было, когда у Джима отобрали Энтерпрайз и пост капитана, а Джим в баре мог только думать о том, что все равно не дал бы Споку погибнуть на Нибиру; или это произошло гораздо раньше, в момент их знакомства на слушании по Кобаяши Мару. Джим не знает, он хотел бы, но правда не знает. Он думает, это с ним всегда — чувство, яркое, светлое и пушистое, мягкое, нежное и хрупкое; то самое, которое Джим готов защищать ценой собственной жизни, без которого уже не представляет свой мир. Оно всегда было и будет, до самой смерти пройдет все, что предначертано пройти; и никто не сможет его отнять.       Джим думает, это нездорово — ждать каждый раз, что Спок вернется, объявится на пороге йорктаунской квартиры, заявит, что остается жить навсегда. Джим думает, ему стоит прекращать слушать Zemfiru из пашиного альбома; не то мысли заведут в дебри, о которых он знать не хочет. Джим думает, а время идет, Спок сам не звонит, а трезвым у Джима рука не поднимается набрать въевшийся в память номер. Джим знает — он тот еще трус, но менять сложившееся не хочется.       На рабочем столе у него фото взрослого офицерского состава с той вселенной, где у них все было хорошо, где Спок не уезжал на Гол и не бросал Звездный Флот и его, Джима, где Джим, может, умеет пользоваться дарованными шансами, а не оставляет те пылиться на полках памяти, убеждая самого себя, что момент не подходящий; рядом стоит еще одно, сделанное в их вселенной, в день окончания их пятилетней миссии, и Джиму не хочется вспоминать вечер, в корне спутавший его планы, но фото… фото вышло замечательным.       Джим вглядывается в знакомые бледные черты, в прическу под горшок, темные, живые глаза, в острые уши и разлет бровей, вспоминает бархатный голос и не-улыбку, и на сердце снова становится тяжело. Джим не помнит, чтобы у кого еще были такие же темные, глубокие, выразительные глаза; глаза, рассказывающие собственную историю, способные смеяться и хмуриться, не одобрять и гордиться, совершенно не способные лгать. Спок мог говорить что угодно, нести чушь так, как умеет только он, но Джим за годы научился читать по глазам, искать в них ответы и ждать вердикта; и Джим гордился этим едва ли не больше дружбы, пронесенной через года, прошедшей огонь и воду и, Джим надеялся, теплым воспоминанием свернувшейся у Спока внутри.       Джим трет переносицу пальцами, устало вздыхает, отставляя фото обратно на свои места, проходится взглядом по стопке контрольных работ и с тоской вспоминает время, когда Спок делил с ним обязанность проверки отчетов. Джим оттягивает отросшие волосы, мысленно ворча на самого себя. Спок в его мыслях как вирус — каждая в итоге выруливает к нему, и образ из воспоминаний сжимает сердце. Спок как воздух, без него невозможно дышать, но Джим зачем-то пытается, задыхается, но выплывает в реальность, только бы не пугать остальных.       Джим думает, слава богу Спок остался на Новом Вулкане возрождать академию наук, обучать новых вулканцев и, может, подыскивать себе жену; слава богу Спок остался на Новом Вулкане, ушел, с концами ушел, и не вернется, не увидит, как своим отсутствием медленно убивает друга.       Джим думает, сам же и виноват; чего стоило промолчать и не заводить разговора, чего стоило отступить и принять командование над Энтерпрайз снова, чего стоило просто попросить «не уходи, не дай умереть». Пусть Спок бы возмутился излишним драматизмом, удивился нелогичному поведению и полез с расспросами, пусть бы докопался до правды; Джим бы пережил, справился, но оставил себе надежду на прощение грехов, сохранил дружбу. Но Спок уехал, как и говорил, оставил всех позади, вернулся к родным, к жизни, от которой когда-то отказался; а Джиму приходится как-то идти дальше. Джим поднимается от стола, обходит кабинет и направляется на кухню выпить кофе да привести мысли в порядок. Рефлексия рефлексией, а ему завтра принимать устный экзамен да проверять конспекты, просматривать отчеты Сулу и помогать Перис разгребать весь накопившийся за месяц бардак в документах.       — Наверное, я слишком влюблен, — говорит Джим турке, и включает Khochesh’ на падде.       Он знает, завтрашним утром снова будет бессмысленно искать знакомый карий взгляд, а вечером в глубине души надеяться на заветный звонок в дверь и одного вулканца на пороге его йорктаунской квартиры. Джим знает, такое за полгода не проходит просто так, но он хотя бы прекратил напиваться вдрызг и пьяно названивать на Новый Вулкан, так что, быть может, еще не все потеряно.       И, быть может, он все еще слишком влюблен.