стадии принятия

      Он смотрит на собранную впопыхах сумку, перепроверяет захваченные документы и оборудование, нажитое за полтора года вечных скитаний по планетам, закидывает ту на плечо и, закрывая дверь, выходит за порог, бегом спускаясь по ступеням на свежий воздух, скорее в космопорт, скорее к новому открытию, приключению и заднице, в которую им раньше так нравилось влипать. Свежий воздух приятно холодит кожу, встрепывает и без того лохматые волосы, и Джим даже не думает застегивать старую добрую кожанку — хочется чувствовать хоть что-то, неважно холод или боль. Неважно.       Это все выглядит побегом от реальности, и Джиму не хочется убеждать себя в обратном; давным-давно он обещал самому себе не лгать — последствия прошлой лжи и недомолвок до сих пор аукаются бессонными ночами. Он разглядывает прохожих, семей с детьми и счастливых парочек, влюбленно глядящих друг другу в глаза; ему хочется улыбнуться в ответ на мирную жизнь Таира V, но висок простреливает болью, так что выходит лишь сморщиться. Стоит нагрянуть в здешнюю аптеку перед самым отлетом, негоже, в конце концов, выжить в стольких передрягах на службе у Флота и отбросить коньки из-за дурацкой мигрени.       Он бросает мимолетный взгляд на цветные таблетки рядом с аспирином и долгие секунды борется с желанием приобрести упаковку, забыть обо всем хоть на мгновение, избавиться от груза, свалившегося на плечи воспоминаниями, но… когда он был способен оправдать даже собственные ожидания? Он занимает свое место в шаттле, просматривает прибывшие от Перис отчеты о следующей планете и рекомендации, отвечает на письма Боунса и Ухуры и невольно задерживает взгляд на письме от Кэрол, присланном около недели назад, но так и не открытом.       После того идиотского звонка-прощания, при воспоминании о котором Джим порой хотел сигануть с крыши, он на еженедельном собрании адмиралов вызвался представлять Йорктаун на Земле, отбыл спустя пару дней и на научном съезде столкнулся с Кэрол. Не сказать, что они не поддерживали связь после всей той истории с Ханом и ее отцом; Джиму всего лишь было немного не до Кэрол с возглавлением флагмана Федерации, а Кэрол с ее докторскими было не до Джима. Джим помнил, как всю неделю съезда они провели вдвоем, а после он отправился по новому поручению Перис исследовать аномалию в секторе С, недалеко от границы с клингонами. Они с Кэрол были взрослыми людьми, прекрасно осознающими выражение «без обязательств», и то, что Джим подспудно ощущал уколы вины, было только его, Джима, проблемой; они не были обязаны друг другу, и Джим хотел, чтобы так оно и оставалось, но Кэрол прислала письмо, и Джиму это не нравилось.       Не нравилось привязывать себя, пытаться доказать, что в порядке, беспокоиться не о чем — он ведь отпустил в итоге, посылает подарки на праздники только и шлет поздравительные. Не нравилось давать самому себе шанс — он однажды уже нашел любовь, и к чему это привело? Не нравилось… Если Кэрол захочет дружбы между ними, Джим не мог себе позволить даже этого; он настолько свыкся с мыслью об одиночестве, что перестал замечать его. Он не был обязан оставаться на одном месте дольше необходимого — всегда находились новые поручения для геологов под началом у Перис — вечно мечтающей помочь каждому нуждающемуся; он не был обязан возвращаться домой — квартира в Йорктауне оставалась за ним, пылилась и терпеливо дожидалась, а того эфемерного понятия, какой вкладывали в «дом» люди, у Джима не было; он отчитывался лишь о проделанной работе, а не о чувствах и историях прошедшего дня, он не тратил свободное время в попытках узнать кого-то получше, вместо этого прохлаждаясь в барах, проветривая голову от кипы отчетов и будущих диссертаций. Он легко мог отделаться от заботы Боунса и Ухуры — у тех, в конце концов, были свои собственные семьи, свои близкие сердцу люди, которых стоило любить; Джим порой сомневался, что они станут скорбеть по его смерти, и это, что странно, не резало сердце.       Джиму нравилась его нынешняя жизнь, дававшая возможность начать все заново на новом месте, не оглядываясь на то, что он оставлял позади; да и позади он оставлял немногое, так, пару-тройку якобы ждущих обратно в колонию, чьи мысли он занимал лишь на вечер.       Кэрол же была… другой. Было время, когда Джим всерьез подумывал об ухаживаниях, доме за белым забором и белокурых детях, которые могли появиться; все это длилось недолго и исчезло с возвращением Кэрол в университет на Земле, но отпечаталось в памяти, осталось до сих пор и не прочитанным письмом нависало над душой. Он не мог позволить себе повторения истории со Споком, так же как не мог позволить Кэрол остаться в своей жизни, тогда как Спока в ней больше не было; все это казалось такой несправедливой насмешкой судьбы, что впору было истерически рассмеяться. Джим бы и рассмеялся, но останавливал себя из раза в раз, не желая себе казаться сошедшим с ума.       «Я буду на съезде в Йорктауне в следующем месяце», — гласит открытое письмо. — «В прошлый раз мы неплохо узнали друг друга, тебе не кажется?»       Честно говоря, не очень. Джим откидывает голову на спинку и прикрывает глаза. Ему хочется знать, куда делся тот похититель женских сердец и отъявленный бабник, когда вместо него появился этот старый, брюзжащий на окружающих сухарь, предпочитающий работу взаимодействию с людьми; ему хочется узнать, можно ли удаленно пройти колинар или посещение Гола для него обязательно.       Джим подозревает, Ухура убьет его, если он не явится на научный съезд в Йорктаун и не сводит Кэрол на обед, — из дуэта сводников без зазрения совести слить Кэрол его личную почту могла только она. Джим знает, Боунс Ухуру поддержит, а идти против оставшихся у него друзей Джиму не хочется. Устал он, в конце концов, да и не обязаны они друг другу, верно?       Тогда почему, выходя из подъезда Кэрол месяц спустя, он чувствует себя таким разбитым и грязным? Почему это стало таким аморальным — побег на утро после хорошей ночи? Когда он, черт возьми, успел стать таким?       Джим прислоняется лбом к стеклу в йорктаунской квартире, смотрит на никогда не спящую базу и вспоминает маму, и так настрадавшуюся после смерти отца. Он не может так с ней поступить, не может покинуть ее и отправиться к отцу на ту сторону. Не может сдаться и погрязнуть в этой осточертевшей рефлексии, преследующей по пятам эти два долгих года. Не может продолжать бесцельно растрачивать собственную жизнь. Мама бы этого не вынесла, не пережила бы и совсем сломалась.       Джим шаркает на кухню, и квартира кажется бесконечным лабиринтом, он проходит к кофеварке и делает себе двойное эспрессо, подумав, лепит на холодильник фото из собственного кабинета — запыленного воспоминаниями, поражением и тоской; то самое, оставшееся от посла, переданное в Йорктауне и до сих пор служившее напоминанием — не бывает одинаковых миров, как не бывает одинаковых Джима Кирка и Спока, обретающих свой счастливый финал. Их точка похожа на черную дыру, способную оставить лишь пустую оболочку вместо живого человека; Джим думает, так ли ощущает себя Спок или вовсе не вспоминает свою службу на Энтерпрайз.       Джим думает, а мысли воронами черными летают по пустой комнате и разогнать их у Джима совсем не хватает сил. Ему хочется закричать, чтобы оставили в покое, дали вздохнуть и выплыть на поверхность, хочется разогнать этих воронов в собственной голове, да только получается как-то хреново; стоит, наконец, принять их и научиться делить черепную коробку, прекратить изматывающую войну и переступить через руины надежд. Стоит, наконец, перестать ждать невозможного; он уже достаточно превысил лимит чудес, пора бы справляться своими силами. Не маленький уже, не переломиться, верно? Выберется как-нибудь, выживет, справится.       А вороны... ну, пусть себе летают. Не обращать на них внимания из раза в раз Джиму становится легче.