Вдребезги

После этой новости Васька достал флягу и лихо отхлебнул из нее, а потом сообщил заметившему это Феде: — Это я для храбрости. Недолго думая, опричники отправились в лес. На опушке слезли с лошадей, и пошли пешком, так как верхом здесь не пробраться было. И вот предстала пред ними небольшая поляна, где разбойничья ватага готовилась трапезничать, собравшись вокруг костра, над которым кипело какое-то варево. Федя принялся считать, сколько человек пред ними, но не успел, так как на опричников залаял не пойми откуда взявшийся пес, видимо, принадлежавший разбойникам. Лихие люди мигом поняли, что там за деревьями кто-то есть и, поднявшись, принялись оружие доставать. Тут уже не до подсчетов стало. — Ну, понеслась! — весело заорал Васька и первым кинулся в бой. Остальные от него не отстали. Федя принялся рубиться с каким-то хиляком, которого он быстро одолел. А после заприметил, что на Богдана напали сразу трое, и как бы тот ни старался, силы были неравны. Федор помедлил несколько мгновений и все же кинулся на подмогу. Неясно откуда в нем взялось такое великодушие — зарубили бы Бельского и дело с концом, глаза бы хоть больше не мозолил, но Федя решился помочь. Может от того, что сейчас не понаслышке знал, как дорога жизнь. Налетев на одного из разбойников сзади, он всадил ему клинок в шею. Потом принялись сражаться двое надвое, и тут перевес был явно на стороне Басманова да Бельского. Ловко справились они с головорезами этими и кинулись в гущу событий на подмогу остальным товарищам. В итоге опричники вышли победителями. Каких разбойников порубали, каких взяли в плен. Но никого похожего на Кудеяра средь них не оказалось. — Меня собака эта за ногу цапнула, вот ведь сука, — сообщил Грязной, показывая окровавленную штанину. Федя даже усмехнулся, такое ранение в бою мог получить, пожалуй, только Васька. Выдвинулись опричники обратно в Слободу, ведя с собой пленных. Раз уж царь так осерчал на люд разбойничий, пусть потешит себя казнями, может, и отпустит его после этого навязчивая мысль о Кудеяре. Федя глянул на Бельского. Тот был, как обычно, невозмутим.

~~~

Вечером государь Федю к себе пригласил, желая разузнать все о вылазке сегодняшней. Басманов пришел да все рассказал. А после в опочивальне царской повисло молчание неловкое. — Волосы у тебя длиннее стали, — подметил Иван, глядя на смоляные кудри, которые сейчас не были забраны, а мягко покоились на плечах Басманова. — Да, я давно их не стриг, — равнодушно сказал Федя, что и, правда, ничего боле со своей внешностью не делал. Не хотелось. — Тебе красиво так. Промолчав на это, Басманов после недолгой паузы спросил: — Тебе лишь красота моя нужна? — Мне ты нужен, — ответил Грозный. — А изуродуй меня Скуратов, ты бы тоже так рвался мое расположение вернуть? — Федя, ты нужен мне любым. Басманов поджал губы и уставился в пол. Как бы ему хотелось, не чураясь вновь верить словам государя, но не получалось. Преврати его Малюта в урода да калеку, наверно лучшее, что ожидать можно было бы — ссылку в монастырь. Зачем он такой изуродованный сдался бы при дворе? Упрятали бы куда подальше с глаз долой. — Оставайся у меня сегодня, — вдруг сказал царь. Федор поднял голову и посмотрел на Ивана, подмечая, что взор у государя был каким-то уставшим. Все случившееся висело над ними тяжким бременем, и они оба совершенно не знали, как из этого выпутаться. Федор помялся, а потом все же решил попытаться переночевать у царя, думая, что может здесь его кошмары не настигнут. Раздевшись до исподнего, он лег на свой край постели и, повернувшись к Ивану спиной, прислушался к ощущениям своим. Страха как такового не было, но сближаться с Грозным не хотелось. Даже обнять его не желалось. — Расскажи мне что-нибудь, Ваня, — вдруг попросил он, прям совсем как раньше, когда под бархатный, богатый интонациями голос царя, всегда приятней засыпать было. — Хочешь расскажу про райских птиц? — спросил Грозный, зная, что Федя от чего-то уж больно любил историю эту слушать. — Хочу. — Алконост и Сирин, две девы-птицы красоты небывалой. Головы у них девичьи, коронами увенчанные, а тело птичье. Сами они большие, статные, крылья широкие, пестрые. Словом, глаз не отвести. Алконост, то птица радости, а Сирин птица печали. Говорят, что услышав их пение, обо всем на свете забываешь, настолько оно прекрасно. Странно было царю рассказывать это, глядя Федору в спину. Привык он, чтоб тот или на груди у него лежал, или под боком приткнувшись располагался да слушал. И можно было зарываться пальцами в черные кудри, неспешно ласкать, а теперь.. теперь можно было только смотреть. — По народному сказанию, утром на Яблочный Спас прилетает в яблоневый сад птица Сирин, которая грустит да плачет. А после полудня прилетает в сад Алконост, которая радуется да смеется. Птица смахивает с крыльев живую росу, и преображаются яблоки, в них появляется удивительная сила — с этого момента становятся они целительными. Федя слушал-слушал, да так и заснул. Царь сказ свой закончил и с грустью подумал, что будь у птиц этих мужской облик, то раньше бы Федя был Алконостом, дарившим радость, а ныне бы превратился в Сирин. Закрыв глаза, Грозный тоже в сон провалился. И снились ему эти райские птицы с Федиными лицами, сидевшие на ветках меж яблок и глядевшие на него с нескрываемым укором. Посреди ночи Иван проснулся от того, что Федя громко мычал во сне да по кровати метался. Царь понял, что вновь что-то недоброе разум Федин терзает, и, недолго думая, сгреб его в объятия, да прижал к себе, успокаивая. И Федя от этого угомонился и притих — отступило его кошмарное видение, позволяя дальше спать спокойно. А царь, зарывшись в черные кудри носом, прикрыл глаза, и невольно принялся вспоминать былое. Был Федя совсем юным, когда Иван сорвал его словно недоспелый, но уж больно сладкий плод, с дозволения Алексея. Объездил как норовистого коня, сажая напротив и глаза в глаза приучая к себе. А потом они оба задыхались друг другом до безумия, до агонии и искорок под закрытыми веками. Дни путались с ночами, сердце с сердцем. Под ребрами колотило так, что казалось, пробьет. Царь помнил, как народ да бояре принялись разевать рты — мол Федька государеву постель мнет, от того так много ему чести оказано. Помнит, как гневался, как летели головы, да языки укорачивались. Но толку от этого мало было, уж больно любил народ царскому полюбовнику косточки перемывать. Помнил Иван, как замаливал грех свой содомский и говорил Феде «Уходи», но тот почему-то оставался, и все повторялось вновь. Одежда падала на пол, губы находили губы, и уже не ясно было, каким богам молиться надобно, проваливаясь на дно такой греховной, но сладострастной бездны. День за днем, год за годом, крепла их связь да усиливалась. Много чего было в этой истории и хорошего и дурного, но Грозный не желал, чтоб кончилась она вот так. Чтоб Басманов остался потухшим и сломанным, с прокушенным горлом, которое он слишком доверчиво подставлял. В миг этот, когда он бережно обнимал Федора, словно хрупкое сокровище, ему хотелось с корнем выдрать то, где у Феди болело, зализать рану языком, и сберечь оставшееся меж ними любой ценой.