Chapter 3: whiskey dick, except it was only a kiss
15 января 2021 г., 18:56
— Знаешь, мне не нравится, когда меня игнорируют, помощник шерифа. Еще больше я не люблю, когда при разговоре со мной бросают трубку. Плохие манеры не красят тебя, — говорит Джон, не отпуская Гарретта.
— Ну, может, если бы ты как следует поработал над своим гостеприимством, — отвечает Гарретт. Он мог бы легко ударить мужчину, учитывая, что тот присел перед ним на корточки, прямо между раскинутыми ногами Гарретта, тогда как сам он сидит на твердом деревянном полу. Да, его торс скручен под странным и неудобным углом из-за того, что он привязан к столбику кровати, но это не проблема.
Он мог бы ударить, но не будет.
— Грешники, убивающие Верных, не заслуживают моего гостеприимства. Нет, пока они не будут очищены и не примут спасение.
— А насколько приемлемо, что при этом их накачивают Блажью? — Спрашивает Гарретт с невеселой улыбкой. Глаза Джона ожесточаются, а рука перемещается с челюсти на его шею, чуть сдавливая.
— На то Божья воля.
Предупреждение звучит в голосе, к которому, вероятно, следовало бы прислушаться, но сейчас его накрывает та же усталость, что и на аэродроме Ника. Гарретт осознает, что произносить следующие слова будет плохой идеей, но все равно не может сдержаться.
— Божья ли? Или то воля безумца?
Мужчина раздраженно выдыхает, и это легко можно было бы принять за смешок, но нет, это точно раздражение. Хватка на шее усиливается.
— Ты когда-нибудь задумывался о том, что Джозеф может быть прав? — Спрашивает Джон обманчиво мягким тоном, его глаза скользят по лицу Гарретта в поисках чего-то. — Все думают, что он псих, но если нет? Оглянись. Миру грозит гибель. Ты и сам знаешь, ты это чувствуешь. Вы ходите с оружием и уничтожаете все, к чему прикасаетесь, думая, что спасаете людей, но это не так.
Гарретт вспоминает о падающих бомбах. Он знает, что мир несовершенен, никогда не ожидал, что тот будет идеальным, и на мгновение ощущает краткую вспышку сочувствия к разочаровавшемуся во всем человеку перед ним.
— Не… не смей так на меня смотреть, — угрожает Джон, и хватка становится еще сильнее. — Мне не нужна твоя жалость.
Гарретт облизывает губы, пока обдумывает, что сказать.
— Для меня не имеет значения, прав Джозеф или нет. Важно лишь то, как вы доносите свою правду. Мир не так хорош, каким мог бы быть? Я согласен с этим. Хочу ли я, чтобы люди были в безопасности? Определенно, — он останавливается и делает настолько глубокий вдох, насколько возможно со стальной хваткой на шее. — Но я не могу сидеть и смотреть, как культ терроризирует и разрушает жизни хороших людей.
Видно, что Джон в ярости от его слов, и Гарретту честно следовало бы заткнуться, он действительно, действительно должен промолчать, но его рот продолжает двигаться, будто сам по себе.
— Вы хотите лучший мир? Тогда просто попытайтесь исправить тот, в котором мы живем, вместо того, чтобы прятаться, как трусы.
Как только он заканчивает говорить, рука на шее сжимается так сильно, что он больше не может дышать, в то время как другой мужчина дышит тяжело.
— Ты не понимаешь. Ты не веришь. Тебе все равно!
Джон чуть ослабляет хватку, лишь когда у Гарретта зрение становится мутным, а перед глазами начинают летать мушки. Мужчина сдувает пыльцу Блажи ему в лицо и Гарретт непроизвольно вдыхает ее и закашливается.
— Ты будешь очищен, и ты сдашься. Ты скажешь «да».
***
Все кажется невесомым и таким далеким. Ощущение жжения в легких, звуки на грани сознания. Корявые руки культиста хватают его за рубашку и вытаскивают из мутных вод. Он задыхается и кашляет, пока легкие пытаются вспомнить, как они должны работать. На улице темно, и Гарретту кажется, что он вот-вот уплывет куда-то (прямо как рядом с Фейт в этих ее созданных Блажью галлюцинациях), но затем Джон оказывается перед ним, и голубые глаза удерживают на месте. Внезапно каждая мелочь становится ясной, словно прозрение. Что помимо гнева и разочарования всегда был голод, который вспыхивал в Джоне, когда тот смотрел на него. Голод проявлялся в том, как он снова и снова хватал его за горло, сжимал, оставлял синяки, словно предупреждение для других не трогать. Гарретт наконец-то понял. Он не знает, почему раньше это упускал. Так же внезапно, как и возникло, обретенное знание вновь ускользает, когда Джон насильно возвращает его под воду. Синяки пятнаяют кожу, вода в легких, теплые руки. Затем его снова вытаскивают, рука Джона погружается в волосы Гарретта и откидывает его голову назад, заставляя взглянуть на себя. Еще один кусочек головоломки, которую Гарретт, похоже, никак не может до конца собрать, хоть всеми силами и борется с Блажью. Джон, кажется, зациклен на том, чтобы он смотрел лишь на него. Видимо, это связано с тем, что тот ненавидит, когда его игнорируют. Если бы у Гарретта было достаточно времени, чтобы обдумать это, он смог бы во всем разобраться, но появляется Джозеф и два брата разговаривают, а он вздрагивает, потому что слишком громко. Джозеф уходит, и Джон приближается к нему, наклоняется так, что его губы касаются уха Гарретта, когда он шепчет: «Ты мой». Он не запомнит ничего из этого, кроме слов, которые прошептал Джон, и даже в них он не будет полностью уверен. Действительно ли те были когда-либо сказаны или это всего лишь шутки подсознания, накачанного Блажью.***
Гарретт приходит в себя в кузове фургона рядом с женщиной и мужчиной, которые тоже связаны, и одним культистом с винтовкой, охраняющим их. Во рту пересохло, шея болит, а на коже наверняка появятся синяки пурпурного и желтого цвета. «От места Очищения прямиком к месту Покаяния», — хмуро думает Гарретт и откидывается, прислонившись головой к металлическому каркасу грузовика. Он не хочет, чтобы Джон снова его резал. Двое других пленников разговаривают между собой, но он все еще сонный и дезориентированный из-за Блажи, поэтому позволяет шуму окутать себя. Глаза открываются, когда эдемщик ударяет женщину прикладом винтовки, и внезапно раздается рев двигателя, скрежет металла о металл, и все они куда-то летят. Грузовик катится и катится, а они перекатываются внутри него, словно внутри консервной банки. Гарретт в шоке смотрит на то место, куда он вот-вот приземлится, и внезапно время, кажется, замедляется. Угол, под которым он войдет в скамью, сломает ему шею. «Я снова умру», — думает он отстраненно. — «И я все еще ни на шаг не приблизился к разгадке». Время возвращается к своему обычному течению, и все заканчивается через секунду. Он снова стоит в церкви. — В наручники его, салага.***
Самое сложное в этих временных петлях - добраться до моста. На сей раз Гарретту не так легко удается это сделать. После 98 раза он перестает считать. Потому что №98 был другим. Усталость от повторения всего этого снова, и снова, и снова сказалась на нем. Решив сделать то, что предлагает Джозеф, Гарретт игнорирует приказ Берка арестовать этого человека. Вместо этого он просто разворачивается и уходит, не сказав ни слова. Не обращая внимания на жаркий спор между Берком и Уайтхорсом, Гарретт распахивает двери церкви. Едва он делает несколько шагов наружу, как его встречает знакомый звук лопаты, ударяющейся о чей-то затылок. За исключением того, что это по его черепу только что пришелся удар лопаты. Он спотыкается, глаза широко раскрываются от шока, когда рука касается затылка и на ней остается кровь. Хадсон кричит что-то, еще более громкий и злобный крик раздается внутри церкви, и Гарретт едва успевает обернуться, чтобы взглянуть на напавшего на него эдемщика с остекленевшими в религиозном экстазе глазами, когда лопата встречается с его лицом, а затем он возвращается церковь. Берк и Уайтхорс рядом и выглядят так, как будто это не ему только что размозжили голову лопатой у них на глазах. В каком-то смысле, он полагает, что и не размозжили, но убийственная головная боль, говорит об обратном. Похоже, Вселенная, или чем бы ни было то, что создает временные петли, не хочет, чтобы он уходил и игнорировал происходящее. Это пока первый и единственный знак, который он получил относительно всей ситуации. И это только еще больше расстраивает, потому что не ясно, чего от него хотят. — В наручники его, салага. Гарретт возненавидел эти слова. Но он исполняет приказ, и игнорирует прожигающие насквозь яркие глаза Джона. Иногда он задается вопросом, реально ли хоть что-то из происходящего… время, повторяющееся само себя… или это просто агония, вызванная угасающим разумом, пока сам он глубоко под землей медленно истекает кровью из пробитой головы в том чертовом бункере, а мир в это время полыхает в огне.***
Гарретт снова пытается украсть запасной телефон младшего Сида, прежде чем угнать самолет Ника Рая. Задняя дверь как и прежде открыта, но он останавливается в гостиной, осознавая, что в комнате находится не один. На этот раз Джон оказывается в собственном доме и сидит в темноте с почти пустой бутылкой виски. Гарретт придвигается ближе, неуверенный, спит ли тот или нет. Он протягивает руку, чтобы забрать бутылку, дабы та не выскользнула со звоном. Стоит только коснуться руки мужчины, глаза Джона распахиваются, и тот хватает Гарретта за запястье. — Воровать у меня вздумал, помощник шерифа? Ты же знаешь, что воровство есть грех? — Произносит Джон, и слова его немного невнятны. Мужчина притягивает Гарретта ближе, и ему приходится вытянуть вторую руку, чтобы не упасть, но они все равно оказываются слишком близко друг к другу. Он чувствует запах виски. — Все, что ты делаешь, это только берешь, берешь и берешь. Гарретт правда не знает, как поступить в данной ситуации, кроме как тупо уставиться на Вестника. — Я не люблю, когда меня игнорируют, помощник. А затем есть только теплые губы на его губах в напористом поцелуе. Своего рода отчаянный поцелуй человека, что годами ждал этого шанса и не хотел его упускать, и по спине Гарретта пробегают мурашки. Ему это нравится. Ему это слишком нравится. Слова Аделаиды и Акулы снова и снова преследуют, когда он кусается в ответ, а кусает он достаточно сильно, чтобы прокусить губу Джона. «Ты мой» Они отстраняются друг от друга со вкусом меди на губах, и Джон так крепко сжимает запястье Гарретта, что на нем определенно останутся синяки по форме пальцев. Гарретт не вырывается, лишь наблюдает, завороженный, как Джон облизывает окровавленную губу. Через несколько мгновений мужчина забирает бутылку виски, отпускает Гарретта и сует ему в руку свой запасной телефон. — Возьми. Бери телефон, садись в самолет и улетай, — в оцепенении приказывает Джон и делает глоток виски. Усталость и возраст не по годам отражаются на лице. — Чт… — Ты что, оглох? Просто бери и проваливай, я устал на тебя смотреть. Гарретт бросает последний взгляд на Джона, видит разочарование и гнев, бьющиеся у того под кожей, подергивание руки, как будто тот сдерживается, чтобы не протянуть ее, и не последовать за ним. А затем он выскакивает за дверь в ночь.
