Знак бесконечность

Отыграв несколько концертов в Нью-Йорке, они летят в Новый Орлеан. Решение, как и всегда, принимает Арбенина — спонтанно. Она влетает в номер, взбудораженная и уже нетрезвая, громко хлопнув дверью, отчего только-только закемаривший на руках Светы Артем начинает кукситься и крутиться. Сурганова тут же прижимает мальчишку ближе к груди, заново начиная тихо мурлыкать колыбельную. Хорошо, что Марта всегда спала очень крепко, совсем не обращая внимания на происходящее вокруг. — Мы едем в Новый Орлеан завтра утром! Билеты я только что взяла! — радостно объявляет Диана, цепляясь за косяк, и самодовольно скалится, в глазах шальной блеск. — Собирайся! — добавляет так же громко и тут же исчезает. А Сурганова лишь закрывает глаза, вздыхает и нежно целует Артема в кудрявую макушку. Она слишком уставшая, чтобы спорить, да и ругаться снова не хочется. Ссоры и так участились за последние полгода: постоянные переезды, накапливающийся стресс и раздражение — и почти полное отсутствие помощи и поддержки от Дианы. Усталость, которая, кажется, стала ее постоянным спутником. Мальчишка наконец затихает, и, переложив его к сестре, Светлана выходит из спальни, плотно прикрыв за собой дверь. Арбенина трется у мини-бара, мешает себе очередную порцию виски с колой. — Новый Орлеан? — вопросительно ведет бровью скрипачка, с трудом удерживая раздражение, скрещивает руки на груди. Они планировали совсем другое — семейный отдых на побережье в Санта-Монике, только они вчетвером. И Света надеялась, что эта неделя без концертов и без присутствия посторонних пойдет им с Дианой на пользу и сблизит ту с детьми. Весь период гастролей двойняшки не отлипали от Светланы, с боями и истериками оставаясь с Ларисой на период выступлений. Несмотря на то, что Сурганова просто обожала двойняшек, она надеялась, что на побережье пусть и ненадолго, но удастся перепоручить детей Арбениной и самой хотя бы выспаться. — Ага, — кивает Диана, — родина джаза и вуду! Мы ведь все равно планировали пробыть в Штатах до твоего дня рождения и только потом возвращаться в Питер. Правда, хотели на Калифорнийское побережье, в Санта-Монику, но почему бы не Луизиана? Я тут после концерта пообщалась с одним из наших организаторов, Ником, как раз из тех мест, он говорит, что Новый Орлеан на Хэллоуин просто фееричен! Это стоит увидеть! Заяц, ну что за скорбное лицо, это же Новый Орлеан, самый музыкальный и беззаботный город, как говорят?! — проглотив алкоголь, Диана в два шага приближается к Свете, резко притягивает к себе и тут же целует с напором, властно, оставляя легкое послевкусие виски на губах. Сурганова капитулирует в ее руках почти сразу, раздражение растворяется, и она прижимается сильнее, отвечает страстно. Зарывается пальцами в длинные каштановые волосы подруги. Номер двухкомнатный, но маленький, и дети оккупируют кровать, так что им приходится ютиться на диване. На который Диана сейчас и утягивает Свету, усаживает себе на колени. И неожиданно замирает, скользит ладонями по спине, потом, нежно касаясь кончиками пальцев лица, всматривается в серые мгновенно потемневшие глаза, будто пытается что-то там разглядеть. — Динь? — удивленно шепчет скрипачка, осторожно гладит ее плечи, шею. — Я люблю тебя, заяц, сильно, — серьезно произносит Арбенина в ответ, и Света теряется. — Знай это... Верь мне, пожалуйста. Люблю тебя и наших оболтусов, — и снова целует, в этот раз очень мягко, нежно. Эти два года после рождения детей стали для них тяжелыми. Раскрутка группы, запись двух новых альбомов, Светина реабилитация после восстановительных операций, и двое маленьких детей, которых приходилось всюду таскать с собой. Денег снова катастрофически не хватало. Арбенина соглашалась на любые выступления: бары, клубы, корпоративы, различные рок-фестивали, городские торжества в любом уголке страны. А Света, несмотря на постоянную слабость и усталость, натягивала на лицо очаровательную улыбку и тоже выходила на сцену, даже если приходилось во время каждого короткого перерыва в музыке, пока Диана общалась с публикой, присаживаться на высокий табурет, который специально выставляли для нее, чтобы немного перевести дух. Даже если после в гримерке она без сил падала на тахту, диван или просто в кресло. Гримерки им тогда тоже приходилось выбирать соответствующие, чтобы Света могла прилечь и немного отдохнуть после, пока Арбенина забирала детей из-под присмотра Ларисы. Пристраивать Мартемок тоже с каждым разом становилось все сложнее. Пока они были совсем крошечными, их оставляли с Лией Давыдовной. Но стоило им чуть-чуть подрасти, они начали проявлять характер и требовать только Свету, с большой неохотой соглашаясь на Диану, изредка, видимо, когда были в настроении, терпели Пальцеву, а большинству сторонних нянек закатывали громогласные концерты и истерики, успокоить их было крайне сложно. Слушать плачь любимой малышни было выше сил Светы, несмотря на категоричность Арбениной — пусть привыкают, ты их балуешь! Так что от нянек пришлось отказаться. — Они тебя любят больше, а ведь это я девять месяцев мучилась токсикозом, отеками, больной спиной, ничего не могла жрать, кроме свежих овощей и фруктов, и потом еще рожала их в течение полутора суток, грудью кормила, на диете сидела! — с ревностью выговаривала Арбенина подруге после очередного концерта. Надувшись, она косилась на только что вошедшую в комнату Сурганову после того, как та уложила близняшек. А Света забиралась на кровать, обнимала ее со спины, крепко прижимаясь. — Не придумывай, Динечка... — ласково шептала она на ухо, чувствуя, как расслабляется в ее руках любимая девушка. — Не сомневаюсь, тебя они тоже очень любят, просто они... — Вредные, — завершала Арбенина. — Все в тебя! И Света тихо смеялась, зарываясь лицом в волосы. Вдыхала такой родной чуть терпкий, пряно-сладкий аромат и не могла надышаться. И никогда прежде, казалось, не была такой счастливой! — Люблю тебя, родная, люблю, — шептала она. — Люблю... Спасибо тебе... Арбенина, всегда чувствуя ее эмоциональное состояние, несмотря ни на что, изворачивалась в объятиях, обхватывала лицо горячими ладонями и нежно сцеловывала выступающие в уголках глаз слезы. Штатами Снайперша грезила давно, они должны были поехать еще в две тысячи втором, но тогда не получилось из-за самочувствия Сургановой, та была еще слишком слаба для такого длительного перелета, не говоря уже о концертах. И вместо Америки они полетели в Израиль. Вдвоем отыграли пару небольших концертов, а на частном корпоративе Диана выступила одна. В Израиле Света прошла очередное обследование и курс лечения, а Арбенина сделала ЭКО. Она так и не призналась Свете, почему приняла такое решение, стоически перенесла все обследования и саму процедуру. Несмотря на предупреждения врачей, что необходима более длительная подготовка, что с первого раза может ничего не получится, Диана забеременела. Сидя на полу ванной комнаты их съемной квартиры, так как слабость была еще сильна, и осторожно поглаживая худую спину Дианы после очередного приступа рвоты, скрипачка пыталась понять: почему у них всегда так? Почему Динька всегда поступала только так, как хотела она, сейчас, сию секунду. Спонтанно, не думая о возможных последствиях, и никогда не советуясь с Сургановой. Она ведь почти поставила Свету перед фактом: "Я иду делать ЭКО". — Мы живем в съемной квартире, я почти что инвалид... мне тяжело даже скрипку держать порой, и каждое выступление, как подвиг. Но нам надо выступать, продвигать «Ночных Снайперов», как мы будем это делать с новорожденным ребенком? Я не пущу тебя на сцену на позднем сроке, имей в виду... Я в принципе не пущу тебя на сцену, если вдруг что-то пойдет не так! — Переедем к твоей маме на Кавалергардскую... — пробурчала Диана, с трудом дотянулась до стакана, стоящего на бортике раковины, налила воды, чтобы прополоскать рот. — Не выгонит же она нас... Справимся со всем, нас ведь двое, заяц. А скоро будет трое. — Не выгонит, — согласилась Сурганова, прижимаясь щекой к ее голому плечу, Арбенина опустила свою горячую ладонь ей на голову и осторожно погладила: — Обязательно справимся, — заверила ее. Но в итоге их стало четверо. Света ей поверила тогда, и до сих пор верит. — Я тоже тебя люблю, родная... — шепчет в ответ скрипачка и тянется за очередным поцелуем. Их захлестывает такая нежность, как никогда раньше. Между ними ведь всегда бушевала страсть, безумная, сжигающая. А сейчас они будто впервые изучают друг друга: невесомые поцелуи, скользящие прикосновения, горячее сбивчивое дыхание. Диана осторожно расстегивает белую рубашку, стягивает с плеч. И Света млеет в ее объятиях, ей кажется, она никогда не была счастливее, чем в то мгновение. — Динь... — выдыхает она, дрожит всем телом, а Арбенина прижимает ее к себе болезненно сильно, будто хочет сделать частью себя, и шепчет одними губами, почти беззвучно: — Люблю тебя, Светик... Люблю... — гладит между лопатками влажными пальцами, снова целует нежно, долго, и берет так же — нежно и глубоко. Они засыпают, тесно прижавшись друг к другу и переплетясь ногами. Диана отключается первой, а Света достаточно долго не может заснуть, нежно поглаживает спину любимой девушки. В теле после сладкого секса чувствуется приятная усталость, мысли текут неторопливо и лениво — она счастлива, по-настоящему счастлива. И ей до сих пор не верится в это. Сурганова вместе со своей семьей, и после напряженных гастролей в чужой стране они поедут отдыхать, пусть и не туда, куда планировали. Но самое главное — они все вместе. — Люблю тебя, Динь... — шепчет она и нежно, невесомо касается губами за ухом. Диана тоже счастливо вздыхает и зарывается в ее объятия сильнее. Новый Орлеан действительно кажется совершенно безумным. Он бьет по всем органам чувств сразу: громкой какофонией звуков, цветастостью, аляпистостью костюмов, яркими подсветками, дурманящими запахами свежей выпечки, вареным кофе, креольскими специями, тушеным мясом. Арбенина смотрит по сторонам с восторгом и восхищением широко распахнутыми, по-детски горящими глазами. Марта у нее на руках недовольно морщится и сильнее цепляется кулачками за ворот клетчатой рубашки. А Сурганова, крепче прижимая к себе Артема, которому происходящее вокруг не нравится категорически, и он в шаге от того, чтобы разреветься, не может оторвать взгляд от подруги, сияющей и будто пульсирующей энергией. Именно такая Диана всегда сводила ее с ума, именно такую Диану она и полюбила с первого взгляда и навсегда. Скрипачка подходит ближе. — Давай я с Мартемками пойду в гостиницу, а ты погуляешь? Арбенина тут же хмурится и недовольно мотает головой: — Нет-нет, я с тобой хочу! Давайте все вместе! — она строит бровки домиком, заглядывает в глаза с надеждой. — Динечка, — вздыхает Сурганова, ей бы тоже хотелось погулять всем вместе, видеть свою Диньку такой восторженной... — Малышам не нравится, слишком шумно и ярко. И они устали. Артем все-таки начинает тихонько хныкать и жмется к ней сильнее. Она слишком хорошо знает, что еще немного — и Марта, глядя на брата, тоже начнет капризничать. И тогда утихомирить эту беспокойную парочку будет сложно. Арбенина обреченно вздыхает и нехотя поворачивает в сторону отеля. Они останавливаются в гостевом доме «Лафитт» в семейном номере — под самой крышей, с огромными окнами и длинным, пусть и узким балконом. В убранстве сочетается простота и некий шик, из окна открывается вид на Бурбон-стрит. Уставшие после дороги и еще, к счастью, не успевшие начать полноценное нытье дети после легкого перекуса фруктовым пюре и крекерами почти сразу же засыпают на одной из двуспальных кроватей. Сурганова косится на Арбенину, зависшую на балконе: улицы полны ряженных, празднующих канун Дня всех святых. Она видит, что подруга тоже хочет оказаться там, в гуще этого безумного карнавала и музыкального фестиваля, площадкой для которых является весь Новый Орлеан. Бесшумно подойдя к ней и обняв со спины, Света прижимается подбородком к ее плечу и выдыхает: — Иди погуляй, я останусь с малышней, мы ведь и прилетели сюда за этим. — Я хочу с тобой... — упрямо выдает Диана, накрывая ее ладони на талии своими. — Мы не можем оставить Мартемок одних, поэтому давай, чеши! Я же знаю, что тебе хочется, — Светлана целует ее за ухом, вдыхает родной терпкий аромат. — Тебе не будет скучно? — Арбенина изворачивается в теплых объятиях и озабочено заглядывает в глаза. — Нет, — мотает головой скрипачка и улыбается. — Не волнуйся, — губы нежно касаются губ, поцелуй выходит долгим и сладким. Снайперша нехотя отлепляется от любимой женщины и выскальзывает за дверь. — Я скоро вернусь! — обещает она и почти бежит по коридору в сторону лестницы. Света качает головой и тихо смеется. Проверив детей, она спускается вниз и, пользуясь своими скудными познаниями английского, а в основном — жестами, просит у молоденькой темнокожей девушки-администратора чаю и воды. С принесенным подносом Светлана возвращается в номер и сразу направляется на балкон, располагается в плетеном кресле. Чай отчетливо горчит на послевкусии, но при этом слишком сладкий, зато с ним подали несколько миниатюрных шоколадных печенюшек, которые Сурганова решает припасти для Мартемок. С улицы долетают обрывки музыки и каких-то слов, которых она не понимает, где-то вдалеке запускают петарды, салют разноцветными огоньками окрашивает небосвод. Ночь не приносит особой прохлады, воздух остается влажным и плотным, оседает на коже легкой испариной. Такой совершенно непривычный для Светланы ноябрь, даже не верится. И такое чуждое, странное небо, кажущееся низким, тяжелым, цвета индиго, с мелкой россыпью звезд. Сердце внезапно замирает в какой-то непонятной тревоге. Она ежится, будто от холода, и поднимается, чтобы вернуться в комнату. Дети тихо сопят в обнимку, их не беспокоят отзвуки музыки и приглушенный свет ночника. Освежившись в душе, Сурганова находит в Динкином рюкзаке книжку и располагается на второй кровати. Диана объявляется за полночь. И стоит только ей возникнуть на пороге, как Света почти сразу понимает — что-то произошло. Арбенина пьяна, ее штормит, она цепляется за косяк, излишне бледная, а в потемневших глазах что-то нечитаемое, но страшное, они почти черные, в них отчетливо читается злость. — Динь? — Сурганова вскакивает с кровати и бросается навстречу. — Динь, с тобой все в порядке? — но не успевает дотянуться до нее прежде, чем Диана отшатывается и зло выплевывает: — Тварь... Ты хотела меня бросить?! Променять на эту суку Аветисян?! Ты хотела уйти из группы! Трахалась с ней, блядь?! Трахалась? Чем она лучше меня? Что она тебе предлагала?! Создать свою группу?! — Динечка... — сдавленно шепчет Света, — ничего не было... Поверь мне, ничего! Да, она пыталась... Давно пыталась! Да, говорила про новую группу, только мою! Но мне это не надо! И между нами ничего не было! — она снова тянется к Диане, но та отталкивает ее руки от себя и бросает в лицо: — Сука, ненавижу! Убирайся! Не хочу тебя видеть! Ни рядом с собой, ни рядом с моими детьми! Моими! Слышишь, моими! Света чувствует, как подкашиваются ноги, в ушах нарастающий шум, глаза щиплет. — Динь... — выдыхает она и не понимает. Откуда? Откуда Диана узнала? И почему именно сейчас? — Динечка, ничего не было... — судорожно повторяет она, но подруга не слышит. — Пошла вон, шлюха! — рявкает Арбенина, в глазах отчетливая ненависть и уже даже не злость — ярость. Резкий выпад вперед — она хватает Сурганову за руки и с силой выталкивает из номера, громко захлопывает дверь. Света растерянно стоит какое-то время посреди узкого коридора, не понимая, что делать дальше. И уже не сдерживает слез, прокладывающих узкие дорожки на бледных щеках. В таком состоянии с Дианой разговаривать бесполезно, она не будет слышать. Только дождаться, когда та протрезвеет и немного успокоится. Ноги слушаются плохо, когда Светлана медленно начинает продвигаться к лестнице на первый этаж, придерживаясь за стену. В мыслях полный сумбур — как Арбенина могла узнать? Откуда? Аветисян действительно давно оказывала скрипачке всяческие знаки внимания, пыталась поддерживать и окружать заботой, когда Диана уходила в очередной длительный загул, помогала с врачами, находила лекарства. И в какой-то момент, застукав обкуренную и пьяную любимую в объятиях очередной непонятной пассии, о которой та и не вспомнит наутро, Света почти сдалась. Согласилась на предложение их директора, но оказавший у той в квартире, позорно сбежала. Бродила по ночному Петербургу... Ей необходимо было подумать. Тогда доброе утро Арбениной и началось с раскаленного ножа, потом был скандал с битьем посуды. Сборы вещей и ее попытка уйти. Но еще мало что соображающая с дикого похмелья и от пульсирующей боли, Диана вцепилась в нее мертвой хваткой. — Не пущу, никуда не отпущу... Заяц, прости меня... — запинаясь, нервно шептала она на ухо, облизывая пересохшие губы. — Последний раз, клянусь... — Ты всегда... Всегда это говоришь... И опять уходишь... Нажираешься, как свинья! — судорожно всхлипывала Света, уже не пытаясь вырваться из стальных объятий. — Трахаешься с какими-то бабами! Ты имена-то хоть их потом помнишь? — Прости-прости, любимая! Больше никогда... — Арбенина зарылась лицом в волосы у нее на затылке и судорожно дышала. — Поверь мне... Прошу... Больше этого не повторится! — приглушенно просила она, еще сильнее прижимая скрипачку к себе. И Света сдалась, тогда она тоже ей поверила. Потом была обработка раны, наложение повязки, уборка квартиры и горячие страстные извинения с обеих сторон, затянувшиеся до вечера и плавно перетекшие в утро. В первую же встречу с директором Света жестко пресекла дальнейшие ухаживания. Она не собиралась бросать свою Диньку и не собиралась уходить из «Ночных снайперов». Ей не нужна была своя группа, если она могла быть рядом с Дианой, быть частью «Ночных снайперов». Арбенина со своей стороны тоже сдержала слово, долгие загулы прекратились, если она и пила, то гораздо меньше, и просила Свету не оставлять ее, чтобы потом поехать вдвоем домой. И по стечению обстоятельств или интуитивно, но вскорости Диана поменяла Аветисян на Пальцеву. Администратора внизу не оказывается, Сурганова тяжело опускается в кресло, сжимает руки в замок, чтобы унять дрожь. Захлестывают воспоминания, и внутри разрастается страх, она слишком хорошо знает Арбенину: нелогичность, упрямство, патологическая ревность и двойные стандарты, когда ее измены в пьяном угаре не имели значения, но ошибка Светы станет предательством. Необходимо успокоиться! Проветриться! Утром они поговорят. Не выдержав, женщина поднимается на ноги и выходит на улицу, где все еще продолжаются гуляния. Она планирует только дойти до конца улицы и повернуть назад, прочистить голову и собраться с мыслями. Не замечает, как оказывается в толпе ряженых, отовсюду звучит музыка — саксофон сменяется трубой, потом вступает скрипка, и все время не прекращается пение, хор женских голосов, больше похожий на какую-то мантру. Музыка околдовывает, в мыслях внезапно наступает приятная пустота. Света следует за толпой, как зачарованная, очнувшись, лишь когда люди вокруг останавливаются, и с удивлением обнаруживает себя на кладбище. Празднующие собираются в группы, зажигают факелы, кто-то приносит столы, которые очень быстро заполняются традиционными блюдами каджунской кухни: большие чаши гамбо из свежих морепродуктов в ароматной рисовой подливке и джамбалайя с ветчиной и сосисками, блюда с квадратными пончиками беньет, щедро обсыпанными сахарной пудрой, и сендвичами пубой в ароматном багете с молочным мякишем. Алкоголь льется рекой: ром и бурбон. Высокий разукрашенный афроамериканец в черном костюме-тройке и котелке, украшенном черепами и перьями, внезапно оказывается рядом и протягивает Свете невозможно красивую, черную, блестящую новым лаком скрипку. — Такая ночь... — тянет он, внимательно рассматривая ее. — Нельзя грустить в такую ночь! Сыграй мне, — в глазах опасный блеск, и Сурганова не успевает удивиться, что понимает чужой язык, а просто подчиняется. — Что?.. — голос срывается и будто пропадает, и приходится прочистить горло, прежде чем задать вопрос целиком: — Что сыграть? — Что хочешь, — усмехается мужчина. Скрипка теплая и холодная одновременно и идеально ложится в руки. Света прижимается щекой, смычок касается струн, и мелодия рождается сама собой — трагичная и нежная, пробирающая до глубины души. Сурганова закрывает глаза, не сдерживая слез больше и вкладывая в музыку всю свою боль, тоску и отчаяние. Она играет для любимой женщины и только о ней, не замечая, как вокруг собираются слушатели и замирают в безмолвном восхищении. Ей кажется, мир вокруг останавливается, все перестает существовать, кроме нее и музыки, и памяти. Первая встреча на Кавалергардской, когда она увидела Динку, угловатую, резкую, хмурую, с огромными зелеными глазами за стеклами круглых очков. Первый поцелуй в сумраке августовского вечера в Таврическом саду, напористый, но неумелый, и от этого такой невозможно сладкий. Первый Новый год в Магадане и подбирающийся холод, Диана кутала ее, вечную мерзлячку, в свои теплые вещи и кормила сладкими мандаринами. Питер... ярким калейдоскопом воспоминаний — их город! Как Диана встречала ее после работы, как воровала для нее цветы с клумб, как ночевала в больнице у ее палаты. Первые концерты, восторженная Динька с шальным блеском в глазах. Роддом, Мартемки, такие крошечные и забавные, недовольно сопящие. И снова Динка, домашняя и уютная, в трениках и майке в их съемной квартире на Казанской, сидит на тахте с гитарой и зажатой в зубах сигаретой. Динка взбудораженная, с влажными спутанными волосами и горящим взглядом после первого крупного концерта, на коже блестят бисеринки пота. Динка, обнаженная, страстная на скомканных простынях, довольно улыбается, жмурится от яркого солнца, вливающегося через окно, похожая на кошку, ту самую, что гуляет сама по себе. Мелодия обрывается на тоскливой ноте, а Сурганова судорожно выдыхает, и толпа тут же взрывается аплодисментами и восторженными криками. Все кажется каким-то сюрреалистическим — старое новоорлеанское кладбище, разукрашенные люди в костюмах прошлых веков, скрипка, но страха нет. — Прекрасно, — хмыкает мужчина в котелке. — Всегда чувствуется, когда музыка идет от самого сердца. Твоя музыка такая... Пойдем со мной, — кто-то вручает ему высокий кубок с бурбоном, а Светлане изящный стеклянный бокал. Напиток обжигает горло, так что перехватывает дыхание в первое мгновение, а потом невозможное тепло разливается по всему телу, становится легко и почему-то спокойно. — Прекрасная ночь, — произносит мужчина, Света неуверенно кивает в ответ, она старается не анализировать происходящее, просто принимает. Просто действительно такая ночь. — Ночь, когда открываются все двери, ночь свершений. Мне понравилась твоя музыка, оставь себе скрипку. Сурганова смотрит на инструмент, который все еще держит в одной руке, сейчас дерево обычно прохладное, но в глянцевой черноте лака будто переплетаются какие-то странные узоры. — Спасибо, — шепчет в ответ. — Сегодня у меня такое настроение, что я хочу сделать тебе еще один подарок. Ты устала. Тебе кажется, что у тебя не осталось сил справляться со своей любовью к ней. Но такая любовь дается редко, она всепоглощающая, связывающая души навеки, сама Вселенная награждает или проклинает ею. Она будет с тобой, в тебе до самого конца, не вытравить. Но если захочешь, я могу попробовать сделать так, что ты забудешь. Света замирает и вопросительно смотрит на своего спутника, а тот лишь многозначительно ухмыляется. — Забудешь ее... Ты хочешь? Забыть? Она закусывает нижнюю губу. Забыть Диану... Больше не чувствовать страха, что та уйдет, не чувствовать разрывающей душу боли, которая, кажется, сильнее, чем во время болезни. Но забыть — вырвать собственное сердце или клок собственной души... Забыв, Света не будет жить, она будет существовать, но стоит ли это того... Забыть Диану — забыть Мартемок... Нет, нет... к такому она не готова. Она любит ее и их малышей, они ее семья. — Нет, — выдыхает Сурганова и мотает головой. — Нет! Я не хочу забывать! Он удовлетворенно кивает и задумчиво изрекает: — Люди странные создания все-таки... Они пьют бурбон в молчании, наблюдая за празднованиями, теперь плачет саксофон, и какая-то маленькая девочка в шортах и сюртуке приносит Свете тарелку ароматных сладких пончиков. Небо над головой постепенно светлеет. — Тебе пора, — неожиданно сурово произносит мужчина, голос его как-то меняется, становится еще глубже, звучнее, так что Света вздрагивает и послушно кивает. Дорожки между склепами сплетаются в сложный лабиринт, заблудиться в котором очень легко. И она теряется на мгновение, не понимая куда идти. Вздрагивает, когда все та же девчушка в сюртуке, огромными карими грустными глазами похожая на олененка Бемби, берет ее за руку и ведет за собой. И почему-то каждый шаг дается с невероятным трудом, будто Сурганова пытается идти против ураганного ветра, мир перед глазами начинает плыть, она резко останавливается, упирается ладонью в прохладную каменную стену близстоящего склепа. Мысли путаются, в ушах все нарастающий звон. Динька... Любимая... Динечка... Мартемки... — долбит в мозгу, прежде чем накрывает спасительная темнота.

***

Голоса. Мужской ровный и женский визгливый, громкий и неприятный. Сознание бомбардируют слова, значения которых женщина не понимает. Кто она? Полнейшая пустота в мыслях. Остальные ощущения подключаются медленно: деревянность затекших мышц, влажный воздух на коже, сладковатые запахи цветов, терпковатый земли и щебня, сухость во рту. С трудом она разлепляет будто склеенные глаза и тут же жмурится от яркого, почти болезненного солнца. Понимает, что лежит на гравийной дорожке, и над ней склоняются двое, видимо, как раз обладатели тех голосов, продолжают что-то говорить, спрашивать, это становится ясно из интонаций, но смысл не доходит. Женщина чувствует себя полностью дезориентированной. Моргает, разглядывая темные лица. Снова вопросы на непонятном языке. Ей помогают вначале сесть, а когда она справляется с легким головокружением — подняться на ноги, продолжая что-то спрашивать, вручают скрипку, смычок. Она долго рассматривает инструмент в своих руках, не зная, что с ним делать, потом поднимает голову и настороженно осматривается по сторонам. Странное место, кажется, кладбище: старые склепы, множество цветов и свечей, выгоревшие на солнце фотографии в рамах. Осторожно продвигаясь по тропинке, придерживаемая под руку высоким худым мужчиной в форме, охранником или работником кладбища, она прислушивается к себе. В теле ощущается легкая слабость, а вот в мыслях пустота, она не знает даже собственного имени, не знает, где находится, куда идти. Уже у каменных ворот мужчина спрашивает ее медленно, по слогам: — Док-тор? Это она понимает и отрицательно мотает головой. Почему-то при одной только мысли о человеке в белом халате становится не по себе. Стоит раннее утро, но солнце уже яркое, палящее, небо насыщенно голубое, без единого облака, растянутое над головой. В мыслях по-прежнему пусто, окружающий мир не вызывает воспоминаний, ассоциаций или особых эмоций. Она как белый лист бумаги, на который еще только предстоит что-то записать, и от этого очень страшно. Страх липкий, холодный, скользит вдоль позвоночника, вызывает озноб во всем теле. Но под страхом, глубоко, она чувствует тянущую тоску. Медленно перейдя дорогу, женщина снова осматривается — ничего. Выбирает произвольное направление и просто идет, прижимая к груди скрипку. Надписи на дорожных знаках и домах на языке, который она не может прочитать, и задается вопросом, а умеет ли? Но цифры мозг распознает с легкостью, и от этого чуть легче. Она доходит до какой-то улицы, тянущейся вдоль парка. Узнавание не наступает, только с каждой минутой становится все страшнее. Но женщина изо всех сил старается не поддаваться нарастающей внутри панике! Добредает до ближайшей скамейки и тяжело опускается на нее, старается контролировать дыхание, интуитивно, а может, на каком-то уровне бессознательного зная, что это ей поможет. Сильнее сжимает пальцы на скрипке. Инструмент для нее сейчас, как спасательный круг, прохладное дерево мгновенно становится теплым под ее ладонями, а потом опять приятно холодит. Пройдя через парк, она останавливается на небольшой площадке возле какого-то кафе, оглядывается по сторонам. В голове только один вопрос: что дальше? Взглянув на скрипку в своих руках, глубоко вдыхает и поднимает инструмент на плечо, смычок касается струн. И до последнего момента женщина не верит, что получится! Она ведь не знает как, но срабатывает мышечная память. Вначале музыка звучит неровно, немного нервно, но потом становится плавной и нежной. Женщина закрывает глаза и полностью погружается в ее звучание. Выплескивает всю тревогу, страх и непонимание. Музыка понятна. Музыку, оказывается, она знает. И от этого становится чуть легче!