«Любовь на грани мордобоя» / «Билет в вечность»

      Тишина в Агентстве в будний день была тревожной. Не рабочей, деловой, с шелестом бумаг и стуком клавиш. Не предгрозовой, наполненной ожиданием взрыва. А **больной**. Той особенной тишиной, когда все звуки приглушены, шаги становятся мягче, а голоса — тише, будто само здание боится потревожить чей-то хрупкий сон.       В воздухе витал запах мёда, лимона и ментоловой мази — верные спутники сезона простуд. Кто-то из сотрудников принёс в общую зону старый плеер и включил тихую, почти гипнотическую музыку — фортепиано без слов. Солнце, пробиваясь сквозь замызганные окна холла, ложилось на пол длинными, ленивыми полосами, в которых плясали пылинки.       Кёка Идзуми сидела на угловом диване, закутанная в огромный плюшевый плед — тот самый, что на днях притащил Ацуши, смущаясь и бормоча что-то про «лишнюю вещь, которая просто валялась». Плед был нелепым, не по-военному мягким, с рисунком из медвежат. Но Кёка не возражала. Настоящие воины принимают поддержку, когда она даётся без условий.       Её обычно собранное, кукольно-бесстрастное личико сейчас было неестественно раскрасневшимся. Нос — ярко-розовым, как у кролика. Глаза, в которых обычно читалась холодная готовность к бою, стали влажными и чуть мутными от температуры. Но в них стояла та самая непрошибаемая стойкость, за которую её уважали даже старшие коллеги. Она не жаловалась. Не капризничала. Она просто сидела, уставившись в потолок, и пыталась не думать о том, как сильно хочется спать и как невыносимо скучно.       Болезнь — это не бой. Против вируса не пойдёшь с веером. Остаётся только ждать и терпеть.       Она уже перечитала все журналы, которые нашла в холле. Пересмотрела три выпуска кулинарного шоу по телевизору, который работал с перебоями. Даже попыталась нарисовать что-то на салфетке, но руки дрожали, и получился не кот, а огурец с усами. — Скучно, — прошептала она едва слышно, и этот шёпот прозвучал жалобно даже для неё самой.

***

      Эйено спускалась с верхнего этажа, где разбирала архив, когда заметила фигурку на диване. Сначала она хотела просто пройти мимо — не её дело, не её зона ответственности. Но что-то в этой позе — маленький комок под пледом, упрямо сжатые губы, безжизненно висящая рука с зажатым огрызком карандаша — заставило её остановиться.       Она замерла в дверях. Её бледное лицо, как всегда, ничего не выражало. Но внутри, там, где обычно царила только пустота, что-то шевельнулось. Тихо. Осторожно. Как мышь за плинтусом.       Она вспомнила. Другую комнату. Другую девочку. Другую болезнь, которую нельзя было вылечить чаем и покоем. Тогда она тоже стояла в дверях и не знала, что делать. Тогда она ушла. И до сих пор не знала, было ли это правильным решением. — Кёка, — позвала она, и её голос прозвучал спокойно, даже буднично.       Кёка повернула голову, и её глаза — блестящие, покрасневшие — встретились с ледяными глазами напарницы Дазая. В них не было жалости. Не было снисходительной взрослой заботы. Только холодное, ровное присутствие. Как у скалы, на которую можно опереться, не боясь, что она обрушится.       Эйено подошла ближе. Её взгляд упал на книжку, выглядывающую из-под пледа — старый, потрёпанный сборник сказок о ёкая, с иллюстрациями в стиле укиё-э. Обложка была заклеена скотчем, уголки пожелтели. Книгу явно читали много раз, и не одним поколением. — Это... твоё? — спросила Эйено, кивнув на сборник. — Ацуши-кун дал. Сказал, что в детстве любил, — ответила Кёка, и её голос звучал хрипло, с металлическим привкусом простуды. — Но читать одной — тоска.       Она замолчала, потом добавила, и в её тоне проскользнула та редкая, почти детская беспомощность, которую она никому не показывала: — Глаза устают. И мысли путаются.       Эйено смотрела на книгу. На девочку. На серые стены холла. — Я могу почитать, — произнесла она, и в этом предложении не было ни вопроса, ни колебания. Просто факт. Утверждение.       Кёка удивлённо моргнула. Она ожидала чего угодно — совета выпить чай, молчаливого сочувствия, даже того, что Эйено просто уйдёт. Но не этого. — Ты... умеешь читать сказки? — спросила Кёка, и в её голосе прозвучала тень недоверия. Не к способностям Эйено. К самой идее, что эта ледяная, смертоносная воительница может сидеть с книжкой и читать детские истории. — Я умею читать вслух, — поправила Эйено, беря книгу. — Сказки — это тоже текст. С ним можно работать.       Она села в кресло напротив дивана — не рядом, сохраняя дистанцию, но достаточно близко, чтобы Кёка могла слышать. В её движениях была та же экономия усилий, что и в бою: никаких лишних жестов, никакой суетливости. Книга легла на колени. Плед поправился — не для тепла, а для порядка.       Кёка, всё ещё недоумевая, подтянула колени к подбородку и уставилась на гостью широкими глазами, в которых теперь боролись лихорадочный блеск и живое любопытство.

***

      Эйено открыла книгу. Не на первой странице — у неё не было времени на условности. Она ткнула пальцем в случайную историю, про тэнгу, похитившего луну. И начала читать.       Её голос, обычно плоский, лишённый интонаций, как голос уличного объявления, сейчас стал другим. Он оставался низким, ровным, почти монотонным, но в нём появилась странная, гипнотическая глубина. Будто она не просто читала слова, а извлекала их из какой-то древней, забытой всеми полки своей памяти. — «И тогда великий тэнгу, повелитель гор, сказал...» — она сделала микроскопическую паузу, и в тишине холла это казалось театральной паузой перед кульминацией, — «...что заберёт луну себе».       Она перелистнула страницу. Её палец задержался на иллюстрации — крылатое чудище с красным лицом тянуло когтистую лапу к серебряному диску. — Неэффективная тактика, — вдруг прокомментировала она, и в её голосе проскользнула та самая сухая, «медицинская» нота, которую Кёка уже узнала. — Летающая цель, к тому же светящаяся. Привлекает внимание. Хороший стрелок снимет её за три секунды.       Кёка замерла. Перестала даже шмыгать носом. Она смотрела на Эйено так, будто та только что показала фокус. Никто никогда не комментировал сказки с тактической точки зрения. Это было... абсурдно. И от этого невероятно смешно.       Но Кёка сдержалась. Только уголки её губ дрогнули.       Эйено, не обращая на неё внимания, читала дальше. Страница за страницей. История о принцессе, которая заклинала любовь. — «Тогда принцесса достала три свечи из воска единорога и произнесла древнее заклинание...» — её голос стал чуть насмешливее, хотя лицо оставалось каменным. — «Устаревшая версия. Современные аналоги на тридцать процентов эффективнее, не требуют дефицитных компонентов и совместимы с любым типом энергетического контура».       Из-под пледа послышался тихий, приглушённый звук. Похожий на чих. Или на всхлип. Но это был не чих. И не всхлип.       Это был сдавленный смех.       Кёка прикрыла рот ладошкой, но её глаза, блестящие от температуры, теперь сияли не от жара, а от живого, неподдельного веселья. Она смотрела на Эйено так, будто видела её впервые. Под льдом оказалось... нечто иное. Что-то, что умело шутить, даже не меняя выражения лица. — П-продолжай, — прошептала Кёка, боясь, что если она засмеётся громче, то чары рассеются.       Эйено кивнула и перевернула страницу.

***

      Так и пошло. Эйено читала сказку за сказкой, и каждая получала свою порцию сухой, абсолютно серьёзной критики с точки зрения боевой эффективности, логистики и современного вооружения.       О кицунэ, оборотнях-лисах: «Маскировка несовершенна. Хвост выдают даже сквозь иллюзию. Первое правило — не оставлять улик. У них это не получается».       О водяных, каппа: «Привязка к водоёму — критическая уязвимость. Ограничивает мобильность. Любой противник с артиллерией или способностью к испарению может уничтожить без боя».       О нурэ-онна, женщине-змее с мокрыми волосами: «Длинные волосы — тактическая ошибка. Ограничивают обзор. Снижают манёвренность. Первый же встречный с ножницами получит подавляющее преимущество». Эйено на секунду задумалась и добавила: «При условии, что он не будет парализован страхом. Но это уже вопрос психологической подготовки».       Кёка уже не сдерживалась. Она смеялась — своим тихим, хрипловатым от простуды смехом, который звучал как шум моря в ракушке. Она тыкала пальчиком в иллюстрации, показывая на особо нелепых ёкаев, и требовала «экспертизу». — А этот? — она указала на круглоглазое существо с длинным языком, свешивающимся до пола. — Тенгу? Нет. Какой-то... тэнгу-неудачник?       Эйено изучила картинку. Её бровь чуть приподнялась — максимум эмоции, на которую она была способна в данный момент. — Язык — выступающая цель. Слабозащищённая. Может быть использован против владельца. Удушение, например. Или как страховочный трос, если привязать к чему-то тяжёлому. — Она помолчала. — Впрочем, маловероятно, что он сам до этого додумается.       Кёка рассмеялась — уже в голос, запрокинув голову. Плед сполз с плеча, открывая тонкую, бледную шею. В смехе не было ни иронии, ни злости. Только чистая, детская радость от абсурда. От того, что этот ледяной голос, обычно описывающий план боя или вероятность смерти, вдруг занялся разбором полётов сказочных чудовищ.       В холл заглянул Ацуши. Увидел Кёку смеющейся — впервые за три дня болезни. Увидел Эйено, сидящую в кресле с книгой в руках, с лицом, напоминающим арктический айсберг, и комментариями, которые могли бы украсить любое тактическое совещание. Он замер, потом тихо, чтобы не спугнуть, выскользнул обратно в коридор. — Они... подружились? — прошептал он сам себе, и в его голосе звучало удивление и тихая радость.

***

      К вечеру сказки закончились. Точнее, книга кончилась, а Кёка, утомлённая и смехом, и болезнью, и непривычным теплом в груди, начала клевать носом. Она сидела на диване, обложенная подушками, но её голова всё время падала вперёд, будто у куклы, у которой ослабли нитки. Она боролась со сном, хлопала ресницами, но веки были тяжёлыми, как свинцовые шторы.

***

      Эйено закрыла книгу и положила её на журнальный столик. Её голос замолк, и в холле снова воцарилась тишина — но теперь не больная, а мягкая, уютная, как одеяло. — Отдыхай, — сказала она Кёке.       Но та не послушалась. Или сделала вид, что не слышит. В полудрёме, под действием температуры, стирающей границы дозволенного, она вдруг бесцеремонно перевалилась с дивана. Неловко, по-детски, задев подушкой пол. И, прежде чем Эйено успела среагировать, Кёка пододвинулась к её креслу и опустила голову прямо ей на колени.       Тёплый, живой груз.       Тёмные волосы рассыпались по бледной ткани плаща. Нос Кёки уткнулся в складку у бедра, и она, не открывая глаз, вдохнула запах — не духов, а чистоты, морозного воздуха и чего-то неуловимо опасного.       Эйено замерла.       Вся её древняя, отлаженная система восприятия угроз, работавшая веками, вдруг выдала сбой. Её зрачки расширились на долю секунды. Плечи напряглись. Пальцы, лежавшие на подлокотнике, сжались, а потом медленно разжались.       Это не было нападением.       Она анализировала ситуацию с той же скоростью, с какой принимала решения в бою. Тело Кёки — расслабленное, беззащитное. Дыхание — ровное, с лёгкой хрипотцой. Пульс (она чувствовала его через ткань) — спокойный, чуть учащённый от температуры. Никакого скрытого оружия. Никакой агрессии. Никакой угрозы.       Это было доверие.       Слово, которое она не произносила вслух уже несколько столетий. Аккурат с тех пор, как...       Внутри неё, там, где обычно была только пустота и холодный, методичный расчёт, что-то дрогнуло. Лёд треснул — не с грохотом, а с тихим, почти неслышным звоном, как от падения снежинки на стекло.       Её рука, лежавшая на подлокотнике, медленно приподнялась. Замерла в воздухе. Пальцы были напряжены, будто она пыталась ухватить что-то невидимое. А потом — почти против её воли, словно повинуясь команде, отданной не мозгом, а чем-то более древним и забытым — её ладонь опустилась на мягкие, тёмные волосы Кёки.       Движение было неуверенным, скованным, будто она вспоминала древний, неиспользуемый ритуал. Пальцы прошлись по прядям — легко, почти невесомо. Кёка не открыла глаз. Она лишь глубже зарылась носом в складки плаща, выдохнула — долго, с облегчением — и затихла, засыпая по-настоящему.       Эйено продолжала сидеть неподвижно. Её взгляд был устремлён в стену, где на обоях расплывались вечерние тени. Но в груди, там, где час назад была только пустота, теперь зарождалось нечто новое. Не тепло — тепло было ей недоступно. Но и не холод. Что-то среднее. Что-то, что можно было бы назвать «присутствием».       Она не знала, сколько прошло времени. Может, минута. Может, час. В холле зажглись лампы, музыка на плеере сменилась на что-то джазовое, и чьи-то тихие шаги прошли за спиной. Никто не потревожил их.       Эйено смотрела на спящую Кёку — на расслабленное лицо, на тёмные ресницы, подрагивающие во сне, на всё ещё розовый нос. И думала о том, что, возможно, доверие — это единственная сила, против которой её ледяная броня бессильна. Потому что доверие не нападает. Оно просто ложится тебе на колени и засыпает. И ты ничего не можешь с этим сделать. Только сидеть и ждать, когда тепло чужого сна растопит вековой холод, хотя бы на миллиметр.

***

      На следующее утро, когда Эйено вернулась на своё рабочее место, она нашла на столе листок бумаги. Обычный, из принтера, сложенный пополам. Она развернула его.       Это был детский рисунок — яркий, небрежный, сделанный цветными карандашами, которые Кёка держала «на случай вдохновения». На нём были изображены две фигуры. Одна — большая, в чёрном плаще, с белыми волосами и книгой в руках. Вторая — маленькая, закутанная в плед с медвежатами, сидящая на коленях у большой. Лица были нарисованы схематично, но в позах угадывалась та самая вчерашняя сцена.       Внизу, размашистым, старательным почерком, с парой клякс, было написано:       «Самый лучший голос для сказок. Спасибо. Кёка»       Эйено долго смотрела на рисунок. Её лицо, как всегда, ничего не выражало. Но пальцы, державшие листок, чуть заметно дрожали.       Она подумала о том, что никто никогда не называл её голос «лучшим». Обычно его называли «ледяным», «пугающим», «мёртвым». А однажды, в прошлом веке, какой-то поэт даже сравнил его со «скрежетом льда по стеклу». Но «лучшим для сказок» — это было новое.       Она взяла прозрачный файл-вкладыш и полоску канцелярского скотча. Аккуратно, с той же тщательностью, с какой она разбирала боевые артефакты, она прикрепила рисунок к стене над своим столом. Не на видном месте, не для всеобщего обозрения. А сбоку, в углу, где его могла видеть только она.       Она села за стол, разложила утренние отчёты. Но каждые несколько минут её взгляд непроизвольно поднимался к стене. К яркому пятну среди серых бумаг и чёрных папок. К рисунку, на котором маленькая девочка в пледе спала на коленях у той, кто давно забыла, что такое — быть чьим-то убежищем.       «Всего лишь кусок бумаги, — подумала она. — Детские каракули».       Но почему-то именно этот кусок бумаги делал эти стены чуть больше похожими на то место, которое можно было бы, при большом допущении, назвать своим.

***

      Через час в комнату заглянула Кёка. Ей было уже лучше — щёки порозовели здоровым румянцем, а в глазах блестел не жар, а обычная, живая искра. Она увидела рисунок на стене и замерла. — Ты... повесила, — сказала она, и в её голосе прозвучало удивление. — Да, — ответила Эйено, не отрываясь от бумаг. — Почему? — Кёка не была ребёнком, который требует похвалы. Она была воином, который хотел понять тактику.       Эйено подняла голову. Их взгляды встретились — ледяная синева и тёмно-карие, почти чёрные глаза девочки, видевшей слишком много. — Потому что это напоминание, — сказала Эйено после паузы. — О том, что даже в самые тихие дни можно сделать что-то... небесполезное.       Кёка кивнула, будто услышала именно то, что ожидала. Она повернулась, чтобы уйти, но на пороге остановилась. — Эйено-сан, — позвала она. — Что? — Ты... будешь ещё читать? Когда я поправлюсь?       Эйено снова подняла глаза. В её лице ничего не изменилось, но в голосе, когда она ответила, прозвучала та самая нота — сухая, ровная, но теперь в ней слышалось нечто, похожее на обещание. — Если ты принесёшь другую книгу. С менее глупыми ёкаями.       Кёка улыбнулась — той редкой, искренней улыбкой, которую никто, кроме Ацуси и, возможно, Дазая, никогда не видел. — Договорились.       Она вышла. Эйено осталась одна. В углу комнаты, на стене, рисунок наклонился на скотче, будто кивая ей. Она взяла ручку и вернулась к отчётам. Но в груди, там, где час назад зародилось нечто новое, это нечто продолжало расти. Тихо. Невесомо. Как трава сквозь асфальт.       «Возможно, — подумала она, выводя очередную сухую строчку отчёта, — доверие и вправду заразно. И, возможно, это единственная болезнь, которую не хочется лечить».