«Любовь на грани мордобоя» / «Билет в вечность»

      Вечерний воздух в портовом районе Йокогамы был густым коктейлем из запахов: солёной воды, мазута, тухлой рыбы и сладковатого дыма с уличных жаровен. Эти ароматы смешивались в причудливый, тревожный букет, который въедался в одежду, оседал на коже и заставлял город казаться живым, дышащим существом — старым, усталым и немного опасным.       Дазай и Эйено шли по узкой, плохо освещённой набережной, минуя груды ржавых контейнеров, расписанных граффити. Их путь лежал в сердцевину власти — в штаб-квартиру Портовой мафии, которая возвышалась вдалеке тёмным, угловатым силуэтом. — … и вот этот уродливый склад, видишь, с покосившейся трубой? — жестикулировал Дазай, указывая пальцем в темноту. Его голос был лёгким, почти беззаботным, но глаза оставались настороженными. — Здесь в позапрошлом году мы с Чуей устроили поистине поэтичный диверсионный акт с применением нестабилизированной взрывчатки и двух тонн замороженных кальмаров. Эстетика была на грани сюрреализма, но запах… О, запах преследовал район неделями. Местные рыбаки до сих пор крестятся, проходя мимо.       Эйено шла рядом, её белые волосы, собранные в низкий хвост, казались призрачным пятном в полумраке. Она слушала его болтовню, не выражая ни интереса, ни отвращения. Её взгляд, холодный и методичный, сканировал тени, просчитывая углы обзора, потенциальные укрытия, маршруты отхода. Его прошлые «подвиги» были для неё лишь шумом, фоном к более важной задаче — сохранить контроль, оценить обстановку и вовремя заметить угрозу. В этом районе угрозы могли поджидать за каждым углом. — Твои рассказы, — произнесла она наконец, не глядя на него, — неизменно вызывают вопросы к санитарным нормам этого города и к твоему вкусу в выборе развлечений. Кальмары. Серьёзно? — О, это было не развлечение! — воскликнул Дазай с пафосом, прижав руку к груди. — Это был акт чистейшего искусства под условным названием «Хаос как ответ на бюрократическую тиранию владельца склада». Чуя, правда, потом отмывался три дня и поклялся при следующей подобной идее применить «В песне скорбящей земли» непосредственно к моим внутренним органам. Милый, правда?       Он рассмеялся — тем самым своим смехом, в котором не было ни капли искреннего веселья. Эйено уловила это. Она уже научилась различать оттенки его масок. Этот смех был защитой. Подготовкой. Предчувствием.       Он не успел развить тему.       Из узкого, вонючего переулка между двумя рыбацкими лавками вывалилась фигура. Она двигалась неуверенно, пошатываясь, спотыкаясь о пустые ящики, путая ноги в собственной тени. Потрёпанное песочное пальто болталось на худых плечах, помятая шляпа съехала набок. В одной руке — пустая бутылка сакэ, которую он сжимал так, будто это был последний якорь в бушующем море его сознания.

Чуя Накахара.

      Дазай замер на месте. Вся его игривая небрежность, вся нарочитая лёгкость испарились в долю секунды, сменившись подлинным, животным ужасом. Он отпрыгнул назад, буквально укрывшись за спиной Эйено, как за каменной стеной — или за щитом, которого не коснутся копья чужой боли. — О, нет, — прошептал он, и в его голосе была не притворная, а самая настоящая паника. — Нет-нет-нет-нет. Абсолютный провал. Конец света в личной упаковке. Эйено, мы должны развернуться. Бежать. Прямо сейчас.       Он дёрнул её за рукав, но она не сдвинулась с места. Даже не вздрогнула.       Чуя поднял голову. Его взгляд, мутный от алкоголя и непролитых слёз, брёл по окружающему миру, цепляясь за стены, за ящики, за собственные ботинки, пока не наткнулся на знакомый силуэт. Процесс узнавания занял несколько секунд — мучительных, тягучих. И тогда его лицо, обычно выражающее лишь презрение или ярость, исказилось чем-то более глубоким и уродливым. Чистой, неразбавленной вековой ненавистью, замешанной на горечи предательства. — Ты… — хриплый звук вырвался из его пересохшего горла, пропитанного сакэ и тоской. — Ты, кусок дерьма в дорогом пиджаке, выкидыш, недоношенный…       Он не закончил. Бутылка в его руке метнулась вперёд с силой и точностью, невероятными для пьяного человека. Она пронеслась в сантиметре от уха Дазая, задев краем шляпу, и с оглушительным звоном разбилась о кирпичную стену прямо за спиной Эйено, обдав её плечо осколками и брызгами дешёвого алкоголя.       Эйено даже не вздрогнула. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Она медленно повернула голову, посмотрев на разбитое стекло у своего плеча, затем перевела этот ледяной, оценивающий взгляд на Чую — так смотрят на насекомое, которое случайно залетело в комнату и пока не представляет угрозы. — Это твой… коллега по предыдущему месту работы? — спросила она Дазаю ровным, безэмоциональным тоном, будто спрашивала про погоду. Или про то, какой чай заварен сегодня в Агентстве.       Дазай, всё ещё прячась за ней и пригибаясь, выглянул из-за её плеча. Его обычная ухмылка вернулась — натянутая, резиновая, но голос дрожал. — Бывший! Бывший подчинённый! С хроническим расстройством эмоциональной регуляции и тягой к мелодраме! Чуя-кун, родной, взгляни, я не один! При даме! Прояви хоть каплю того шика, что остался от твоего гардероба!       Чуя, казалось, не слышал его. Его красные, налитые кровью глаза были прикованы к лицу Эйено. Он сделал шаг вперёд. Воздух вокруг него начал дрожать, искриться невидимым давлением. Под ногами заскрипел и завихрился гравий, притягиваемый к нему, будто к магниту. Мелкие камешки подпрыгивали и опадали в такт его дыханию. Его способность «В песне скорбящей земли» просыпалась — медленно, неохотно, но неумолимо, заряженная алкоголем и обидой. — Прилично?! — проревел он, и его голос сорвался на визг — высокий, пронзительный, почти женский от отчаяния. — ТЫ ГОВОРИШЬ МНЕ О ПРИЛИЧИИ?! Ты, который свалил, как последняя крыса, оставив за собой… — он запнулся, слова застряли в горле, встали комом. — Всё было из-за тебя! ВСЁ!       Его кулак сжался. Пространство вокруг него сгустилось, стало плотным, как вода на глубине. Готовое обрушить на Дазая всю тяжесть земли, всю тяжесть его многолетней боли.       Эйено спокойно сделала шаг вперёд, оказавшись ровно между ними. Она не приняла боевую стойку. Не подняла руки. Не зажгла своё пламя. Она просто стояла. Её осанка была прямой, как лезвие меча, руки свободно опущены вдоль тела, пальцы расслаблены. Но в этой абсолютной неподвижности было больше угрозы, чем в любой готовности к бою. Она была точкой. Нулевой отметкой. Местом, где любое насилие теряет смысл. — Прекратите, — сказала она.       Её голос был тихим — почти шёпотом, но он прорезал рёв Чуи, как скальпель прорезает гнойник. Чисто, безжалостно, окончательно. Сейчас же.       Чуя замер. Его затуманенный взгляд наконец сфокусировался на ней — на этой беловолосой, бледной фигуре, которая не отступила, не моргнула, не выказала ни тени страха. Пьяная ярость, слепая и всепоглощающая, наткнулась на ледяную, неколебимую уверенность. Он увидел не испуганную девушку. Не очередную игрушку Дазая. Он увидел преграду. Абсолютную. Холодную. Древнюю. — А ты кто? — прошипел он, слюнявя слова, и брызги слюны повисли в воздухе. — Его новая кукла? Игрушка? Убирайся. Пока я не размазал и тебя по этой стене. — Я его напарница, — ответила Эйено, не моргнув. Голос её был ровен, как асфальт под ногами. — И если вы обрушите гравитационное давление здесь, на этой улице, вы убьёте как минимум трёх человек в том ларьке с лапшой, — она кивнула на хиленькую будку в двадцати метрах, откуда всё ещё доносился запах бульона и слышался звон посуды. — Вы повредите проходящую в пяти шагах под нами газовую магистраль, что вызовет пожар и, вероятно, обрушение двух соседних зданий. И вы гарантированно привлечёте внимание не только полиции, но и сил самообороны. Чего, как я понимаю, ваша организация в данный момент всячески старается избежать. Мори Огай будет недоволен. Очень.       Она сделала паузу, давая словам осесть. Её взгляд — холодный, аналитичный, как у врача, ставящего диагноз безнадёжному пациенту — пробежался по его лицу, шее, дрожащим рукам, пульсирующей вене на виске. — Кроме того, — продолжила она тем же ровным тоном патологоанатома, констатирующего факты, — вы страдаете от сильного обезвоживания. Ваши склеры желтоваты, кожа сухая, на губах трещины. Судя по запаху, вы смешали не менее трёх сортов алкоголя за последние несколько часов, включая сакэ, виски и, кажется, дешёвое пойло на основе риса. Следующая попытка мобилизовать способность в таком состоянии с высокой вероятностью вызовет резкий скачок артериального давления и разрыв мелких сосудов в вашем мозгу. Инсульт, иными словами. Это будет некрасиво, болезненно — и полностью испортит вам вечер, какой бы жалкой его частью он ни был.       Её речь, лишённая эмоций, наполненная сухими медицинскими терминами и безжалостной логикой, ошеломила Чую. Его ярость, пьяная и всепоглощающая, наткнулась на стену из фактов. Физическое недомогание, которое она так точно диагностировала, внезапно обрушилось на него волной тошноты и слабости. Ком подступил к горлу, голова закружилась. Логика её аргументов о последствиях билась в его затуманенном сознании, находя отклик даже сквозь хмель, даже сквозь боль и ярость.       Дазай, выглянув из-за её плеча, смотрел на Чую с притворным, но мастерски исполненным восхищением. Его глаза, однако, оставались острыми — они фиксировали каждое движение бывшего партнёра, каждый выдох. — О, как профессионально! — пропел он, и в голосе его звенел металл. — Видишь, Чуя-кун, некоторые решают конфликты силой разума и красноречия! А не грубым сдвигом тектонических плит под жилыми кварталами! Прогресс, не правда ли?       Чуя, шатаясь, прислонился к стене. Он тяжело дышал, глядя на Эйено с ненавистью, в которой теперь читалось замешательство и осознание собственного жалкого состояния. Она не была врагом. Она была отражением. Зеркалом, в котором его боль, его потеря, его пьяная беспомощность отражались в удесятерённом размере. — Заткнись… Дазай… — прохрипел он, но угроза в его голосе была уже призрачной, как дым. — Чёрт тебя дери… Зачем вы здесь?       Дазай выпрямился, скинув с себя маску перепуганного клоуна — как сбрасывают плащ, ненужный больше. В его позе появилась привычная, расслабленная уверенность, но глаза оставались острыми, холодными, оценивающими. — Деловое предложение. От нашего босса — твоему. Иди проспись, Чуя. И передай Мори, что мы уже в пути. А то опоздаем на наше милое свидание из-за твоих… — он изящно махнул рукой, обводя пространство, — спонтанных эмоциональных катаклизмов.       Чуя что-то невнятно пробормотал — про «непонятное притяжение к этой ледяной статуе», про «какого чёрта Дазай везде таскает с собой эту холодную куклу». Его взгляд, полный старой боли и новой, холодной неприязни к этой беловолосой стене, скользнул по Эйено. Затем, пошатываясь, он развернулся и скрылся в том же переулке, откуда появился, оставив после себя лишь запах сакэ, сигарет — и тяжёлую, гнетущую тишину.       Эйено повернулась к Дазаю. Одна её тонкая, белая бровь чуть приподнялась — настолько едва заметно, что любой другой не заметил бы. Но Дазай заметил. Он всегда замечал такие вещи. — «Эмоциональные катаклизмы»? — повторила она его слова. — Это тот человек, с которым ты делил годы своей жизни? Который, судя по всему, готов разорвать тебя голыми руками при первой же возможности?       Дазай отряхнул пиджак с преувеличенным отвращением, будто на него попала не пыль и не осколки стекла, а нечто куда более омерзительное. — Ах, Чуя-кун… У него очень… бинарное восприятие мира. Друг или враг. Верность или предательство. Третьего не дано. И хроническая, язвящая неспособность отпустить то, что уже сгнило, рассыпалось в прах. Он держится за прошлое, как утопающий за соломинку, даже когда берег давно скрылся из виду.       Они двинулись дальше, оставляя за спиной разбитую бутылку и тёмный переулок, поглотивший Чую. Портовая набережная снова опустела, только чайки кричали где-то над водой, да ветер шуршал обрывками газет.       Эйено шла молча. Её лицо было непроницаемым, но Дазай, краем глаза следивший за ней, заметил, как её взгляд на секунду задержался на том месте, где скрылась фигура Чуи. В этом взгляде не было жалости. Не было презрения. Было… любопытство. Холодное, аналитическое, но живое. — Он красив, — вдруг сказала она, и её голос прозвучал так буднично, будто она комментировала архитектуру проплывающего мимо здания.       Дазай споткнулся. Буквально. Нога зацепилась за выбоину в асфальте, которую он, с его-то ловкостью, не мог не заметить. Он восстановил равновесие, но его обычная грация дала сбой — на какую-то долю секунды. — Что? — переспросил он, и в его голосе проскользнула нотка, которой он сам не узнал. Не удивление. Нечто более острое. Словно кто-то провёл лезвием по струне. — Красив, — повторила Эйено, не глядя на него. Её взгляд был устремлён вперёд, туда, где темнели силуэты кранов и складских ангаров. — И интересен. Этот огонь в глазах, который не гаснет даже сквозь алкоголь и отчаяние. И сила — плотная, древняя, как сама земля. Он не простой человек, Дазай. И, судя по тому, как он на тебя реагирует, вы были гораздо больше, чем просто «коллеги». — Мы были партнёрами, — поправил Дазай, и его голос стал жёстче, чем он хотел. — Два года. Пока я не ушёл. — Он не простил, — сказала Эйено. Это был не вопрос. — Нет. — Дазай сунул руки в карманы. Его плечи, обычно расслабленные, вдруг напряглись. — Не простил. И, наверное, никогда не простит.       Эйено кивнула, словно удовлетворённая этим ответом. — Он похож на дикую лошадь, которую приручили, а потом бросили на произвол судьбы, — задумчиво произнесла она. — Грубый, опасный, но цельный. В нём есть… порода. И глубина. Редкое сочетание для смертного.       Дазай остановился. Он не смотрел на неё — его взгляд был прикован к горизонту, где море сливалось с небом, — но всё его тело излучало напряжение. — Ты его только что видела, — сказал он, и в его голосе прозвучала странная, натянутая лёгкость. — Пьяного, злого, готового разнести полгорода. И уже успела оценить его «породу» и «глубину»? Это какая-то новая техника быстрой диагностики, которой ты меня не обучила? — Не нужно быть гением, чтобы увидеть то, что лежит на поверхности, — парировала Эйено, и в её тоне проскользнула тень усмешки. — А ты… ты не выглядишь счастливым от того, что я заметила это. — Я выгляжу так, как выгляжу, — отрезал Дазай, и в этой отрезанности было что-то почти настоящее. — Просто удивлён, что ты вообще способна замечать такие детали. Я думал, твой визуальный анализатор настроен только на угрозы и маршруты отхода. — Иногда угроза бывает красивой, — ответила Эйено, и в её голосе прозвучало нечто, что он не смог идентифицировать. — Это делает её более опасной. И более интересной.       Она пошла дальше, оставив его позади — всего на полшага, но этого хватило, чтобы он почувствовал себя брошенным. Дазай стоял ещё секунду, переваривая её слова, а затем двинулся следом. Его шаги были чуть тяжелее обычного, пальцы сжались в кулаки в карманах — и он даже не заметил этого.       «Красивый, — пронеслось у него в голове. — Интересный. Не простой. Порода. Глубина. Какая ещё, чёрт возьми, порода?»       Он вдруг осознал, что Эйено никогда не называла его красивым. Никогда не говорила, что он интересен. Никогда не всматривалась в его лицо с тем самым холодным, оценивающим любопытством, с каким она только что смотрела на Чую.       «И что с того? — одёрнул он себя. — Ты — не Чуя. Ты не хочешь, чтобы она так на тебя смотрела. Ты вообще ничего не хочешь. От неё. Ни от кого».       Но мысль не успокаивалась. Она жгла где-то под рёбрами, как маленький, тлеющий уголёк. Он догнал её. — Чуя — это катастрофа, — сказал он, и в его голосе появилась та самая, немного навязчивая нотка, которую он сам в себе ненавидел. — Он не просто «интересный». Он — ходячий коллапс. Один неправильный взгляд, неправильное слово — и вместо улицы будет кратер. Ты это видела. — Видела, — согласилась Эйено. — И всё равно отметила: в нём есть сила, которой он не управляет, но которая подчиняется его эмоциям. Это редкость. Даже среди одарённых. — Ты защищаешь его? — Дазай прищурился. — Ты, которая обычно не тратит лишних слов на посторонних? — Я не защищаю, — ответила она, и её голос стал чуть холоднее. — Я констатирую факты. Он — талантливый, опасный и — да — внешне не лишён привлекательности. Это не комплимент. Это наблюдение. — Ради такого «наблюдения» ты и слова-то лишнего не скажешь о ком-то другом, — заметил Дазай, и в его голосе сквозь лёгкость пробилась острая, ревнивая нотка, которую он сам, кажется, не услышал. — Например, обо мне.       Эйено повернула к нему голову. Её глаза в свете редкого фонаря блеснули — не золотом, а холодной, насмешливой искрой. — Ты — открытая книга, Дазай, — сказала она. — В ней много страниц, но все они исписаны одним и тем же почерком. «Скука», «цинизм», «желание исчезнуть». В этом есть своя красота, но не та, которую нужно разгадывать. Чую — нужно. Тебя — нет.       Она отвела взгляд и пошла дальше.       Дазай остался стоять. Её слова ударили его — не больно, не обидно, а как-то… метко. С той самой точностью, с которой она обычно наносила удары в бою. Она видела его насквозь. И не считала нужным разгадывать. А Чую — считала. Этого пьяного, злого, отчаявшегося Чую, который только что швырнул в него бутылкой.       «И что мне теперь делать с этим знанием?» — подумал он. — «Ревновать? К кому? К нему? К ней? К самому себе?»       Он не знал. Но чувствовал, как где-то глубоко внутри, в той самой пустоте, которую он считал своим вечным спутником, зарождается что-то новое. Что-то, что имело цвет — её волос — и запах — жасмина, смешанного с дымом.       Он догнал её и пошёл рядом, молча. Их плечи почти касались, но не соприкасались. Между ними снова натянулась та самая нить — невидимая, упругая, звенящая. Только теперь на одном её конце был Чуя Накахара — красивый, опасный, неразгаданный. А на другом — он, Осаму Дазай, впервые за долгое время почувствовавший, что его собственная пустота может быть кому-то небезразлична. Или, по крайней мере, может вызывать чувства, которые он не умел называть. — Знаешь, — сказал он, когда они уже почти дошли до штаб-квартиры, — иногда твоя наблюдательность пугает. — Хорошо, — ответила она, не оборачиваясь. — Это не комплимент. — Знаю. Но я принимаю его как таковой.       Он усмехнулся — на этот раз почти искренне. Они вошли в здание, и холодный свет вестибюля обрушился на них, стирая тени и секреты. Но то, что произошло между ними на набережной — её слова, его реакция, этот странный, неуместный ком ревности — осталось. И, наверное, останется надолго.       Дазай покосился на её профиль — безупречный, холодный, как всегда. И подумал: «А ведь она и правда не сказала обо мне ни одного такого слова. Ни «красивый», ни «интересный», ни «глубокий». Только «открытая книга». Только «скучный почерк». Это должно было быть облегчением. Не быть для неё загадкой. Не быть целью.       Но почему-то это царапалось.       Как осколок бутылки, застрявший в подошве. Маленький, неприятный, напоминающий о себе при каждом шаге.