«Любовь на грани мордобоя» / «Билет в вечность»

      Время, прошедшее с ночного разговора на крыше, сгустилось, как старый мёд, — тягучее, липкое, отравленное предчувствием. В Агентстве никто так и не забыл ту сцену в общей комнате: Наоми всё ещё бросала на них мечтательные взгляды, Кёка сопоставляла реальность с книгами и находила всё больше несоответствий с официальной версией «сугубо рабочих отношений», а Куникида окончательно махнул рукой, решив, что проще принять происходящее как данность, чем пытаться его осмыслить. Но за внешним затишьем зрела буря. Дазай носил в себе холодок парадокса: быть одновременно потенциальным оружием против Эйено и её единственным шансом предсказать следующий удар. Его собственная психика стала театром для разведки боем.       Атака пришла, как и предсказывала Эйено, но не через него. Она пришла через боль других. Нескольких нищих, ночующих в районе старого архива, нашли в состоянии, зеркально отражающем то, в котором были жертвы «Устричного червя»: живыми, но выжженными изнутри, с потухшими глазами и едва заметными, исчезающими узорами инея на веках. Их разум был чист, как отполированный камень. В нём не осталось ничего, кроме одного, навязчивого, циклично повторяющегося образа-отпечатка. Йосано, изучавшая их в медицинском блоке, назвала это «ментальным шрамом». Образ был одинаков у всех: распустившийся тёмный цветок с лепестками из сплетённых корней и сияющей, подобно ядовитой капле, сердцевиной. Он не вызывал эмоций. Он просто был, как фундаментальная константа в опустошённом сознании. Эхо.       Но для Эйено это было не просто клеймо. Это был почерк. Та самая старая ведьма с бала Кровавой Луны — прорицательница, чью ученицу Агафью она уничтожила, даже не заметив. Теперь наставница отвечала. И отвечала так, как умела: не прямой атакой, а демонстрацией силы. Предупреждением.       Эйено сидела в их с Дазаем общем кабинете, разложив перед собой фотографии пострадавших и несколько старых, потрёпанных карт города. Дазай, прислонившись к краю стола, лениво перебирал в пальцах скрепку, но его глаза были острыми, внимательными. После их разговора на крыше — после того, как она сказала «я не могу предсказать твой выбор» — между ними установилось новое, хрупкое равновесие. Она больше не запирала его в клетку своей защиты. Он больше не проверял её на прочность шутками. Они просто работали. Вместе. И это было странно, непривычно и почему-то правильно. — Это не просто маяк, — произнесла она наконец, отрывая взгляд от снимков. — Это заряженная ловушка-повестка. Та, кто нанесла её, не просто отмечает территорию. Она вызывает меня на дуэль. Использовала боль этих людей как чернила, чтобы написать приглашение. И оно адресовано лично мне. — Старая знакомая? — поинтересовался Дазай, разглядывая фотографии пустых лиц. — Та самая прорицательница с бала, чью ученицу ты развоплотила, даже не поморщившись? Я помню её — сгорбленная, страшная, тыкала в тебя пальцем и кричала про Новгородский погром. Колоритная старушка. Надеюсь, у неё хорошая память на обиды. — Превосходная, — Эйено подняла на него глаза, и в их синей глубине промелькнуло что-то похожее на мрачное удовлетворение. — Она затаилась на несколько недель. Оценивала мои действия после бала. А теперь отвечает. Не прямой атакой — она достаточно умна, чтобы понимать: в открытом бою я сильнее. Вместо этого она бьёт по невинным, оставляя мне послания. Хочет, чтобы я пришла на её территорию. В её логово. Где правила игры устанавливает она. — И ты, конечно, собираешься принять приглашение? — он отложил скрепку и скрестил руки на груди. — Собираюсь, — подтвердила она. — Но не так, как она ожидает. Она думает, что я приду, ведомая яростью и жаждой мести. Но я не приду. Я уже здесь.       Она встала и подошла к небольшому сейфу в углу кабинета — тому самому, который Дазай безуспешно пытался вскрыть несколько раз из чистого любопытства. Набрала код. Дверца открылась с тихим щелчком. — Помнишь, я говорила тебе, что навещала старых знакомых после бала? — спросила она, не оборачиваясь. — Тех, кого знаю уже не первый век. Они должны мне несколько долгов. Очень старых долгов. — Смутно припоминаю, — отозвался Дазай, и в его голосе зазвучал неподдельный интерес. — Ты тогда вернулась под утро, пахла дымом и чужими тайнами. Сказала, что «поохотилась» и «собрала долги». Я ещё подумал, что это звучит как название для особенно мрачного романа. — Я не только охотилась, — она достала из сейфа небольшой свёрток из тёмной, плотной ткани и положила его на стол. — Я пополнила арсенал.       Она развернула ткань. Внутри лежали три предмета. Первый — небольшая сфера из мутного, зеленоватого стекла, внутри которой, казалось, плавал сгусток тумана. Второй — тонкий серебряный браслет, покрытый едва заметной гравировкой — рунами, которые были старше большинства известных языков. И третий — небольшой кинжал с лезвием из чёрного обсидиана, на котором при ближайшем рассмотрении проступали крошечные, пульсирующие алым светом прожилки.       Дазай присвистнул. — Выглядит как набор для особо изысканного самоубийства. Я впечатлён. Что это за прелести? — Это, — Эйено указала на сферу, — «Око Тишины». Артефакт, созданный ещё до того, как первый из Ковенов оформился в нынешнюю структуру. Он поглощает магические эманации — не нейтрализует, как твоя способность, а именно поглощает, впитывает в себя. Если ведьма попытается воздействовать на нас через ментальные каналы, «Око» примет удар на себя. Одноразовое. После активации у нас будет около десяти минут. — Десять минут, — повторил Дазай, и в его глазах заплясали знакомые искорки азарта. — Значит, нужно уложиться в тайминг. Я люблю такие игры. А это? — он указал на браслет. — Это для тебя, — Эйено взяла браслет и протянула ему. — Надень. Он не даст ей проникнуть в твоё сознание через обходные каналы. Я знаю, что твоя способность делает тебя невосприимчивым к прямой магии, но здесь магия будет не атаковать тебя, а окружать. Как вода. Ты можешь не захлебнуться, но течение всё равно унесёт. Браслет удержит тебя на месте.       Он взял браслет, повертел в пальцах. Серебро было холодным на ощупь, почти ледяным — как её кожа в моменты, когда она забывала притворяться человеком. — Ты беспокоишься обо мне, — произнёс он, и это не было вопросом. — После всего, что мы обсуждали на крыше. После того, как ты сказала, что не можешь предсказать мой выбор. Ты всё равно хочешь меня защитить. — Я хочу, чтобы ты был в состоянии сделать этот выбор сам, — поправила она, и её голос стал тише. — Не под давлением чужой воли. Не под воздействием её чар. Каким бы этот выбор ни был. Это не защита. Это обеспечение честной игры.       Он медленно надел браслет. Тот сел на запястье как влитой — словно был сделан специально для него. Металл, только что ледяной, вдруг потеплел от контакта с кожей, и по руке пробежала лёгкая, почти неуловимая вибрация. — А кинжал? — спросил он. — Для крайнего случая, — ответила она. — Он способен разорвать связь между ведьмой и её ученицами. Если она использует их души как щит или как оружие, кинжал может их освободить. Но применять его нужно вблизи. Очень вблизи.       Она замолчала, глядя на артефакты. Дазай наблюдал за ней, и в его голове складывалась картина. Она готовилась к этой битве не со вчерашнего дня. Методично, тщательно, собирая артефакты, вспоминая старые долги. И теперь, когда час настал, она не колебалась. — Знаешь, — сказал он задумчиво, — иногда я забываю, что тебе полторы тысячи лет. А потом ты достаёшь из сейфа древние артефакты и говоришь о них с таким видом, будто это просто набор инструментов из гаража. И я снова вспоминаю. — Хорошо, что ты не забываешь надолго, — сухо ответила она, но уголки её губ чуть дрогнули. — Это держит тебя в тонусе. — О, я в тонусе, — он усмехнулся и потёр запястье, на котором теперь красовался браслет. — Итак, план? — План, — она закрыла сейф и повернулась к нему всем корпусом, — заключается в том, чтобы войти в её логово, найти источник её силы и уничтожить его, не дав ей при этом переписать наши сознания под свои нужды. Ты будешь моим якорем — твоё присутствие не даст мне потеряться в её иллюзиях. Я буду твоим щитом — моя сила не даст ей добраться до тебя напрямую. Мы идём вместе. И возвращаемся вместе. — Звучит как план, — согласился он. — Особенно часть про «вместе». Мне нравится. В ней есть определённая элегантность.       Он поднялся, поправил манжеты и вдруг замер, глядя на разложенные на столе артефакты. — Эйено, — произнёс он, и в его голосе промелькнула несвойственная ему задумчивость, — ты говорила, что была ведьмой. До того, как стала вампиром. Что твоя родовая сила была безгранична. А теперь… — он поднял на неё глаза, — …у тебя осталась только тьма. Как ты будешь колдовать против неё? Она черпает из природы, из стихий, из эмоций своих жертв. А из чего будешь черпать ты?       Эйено выдержала его взгляд. В её глазах, синих и бездонных, промелькнуло что-то древнее — не боль, не сожаление, а скорее холодная, выверенная решимость. — Ты прав, — сказала она тихо. — Природа отвернулась от меня в тот момент, когда я обратила себя сама. Свет, стихии, жизнь — всё это больше не откликается на мой зов. Но тьма, Дазай, тьма — это не отсутствие света. Это иная субстанция. У неё свои законы, своя сила, свои источники. — Она сделала паузу, подбирая слова. — Обычные ведьмы черпают из мира живых. Я же черпаю из того, что остаётся после. Из теней, которые отбрасывают души. Из холода, который приходит, когда гаснет последняя искра. Из тишины, которая наступает после последнего вздоха. Это не проклятие. Это просто другой инструмент.       Она подняла руку и, не глядя, провела пальцем по воздуху. За ним потянулся не огненный след — чёрный, маслянистый, переливающийся алым по краям. След тени, обретшей плоть. — Я не колдовала уже много веков, — продолжила она, глядя на этот след. — Скрывалась. Прятала свою суть. Но после бала, после того как они посмели бросить мне вызов, я поняла: прятаться больше нельзя. И я начала вспоминать. Собирать старые артефакты, старые заклинания, старые договоры. Ведьма-Мать думает, что я приду к ней как вампир — с клыками и пламенем. Но я приду к ней как та, кем была до обращения. Как ведьма. Только теперь моя сила — не от природы. Она от тьмы. И тьма, в отличие от природы, не прощает ошибок. Ни моих, ни её.       Дазай слушал, не перебивая. Его лицо, обычно скрытое за маской иронии, сейчас было открытым, почти благоговейным. Он видел перед собой не просто древнюю вампиршу, не просто напарницу. Он видел легенду, которая только что призналась ему в том, что скрывала столетиями. — Значит, — произнёс он наконец, — ты собираешься сражаться с ней на её же поле. Магия против магии. Только её магия — от природы, а твоя — от того, что природа отвергла. Это… поэтично. — Это практично, — поправила она, но в её голосе промелькнула тень удовлетворения. — Природа изменчива. Она подчиняется циклам, временам года, настроению стихий. Тьма — нет. Тьма постоянна. Она всегда здесь. Всегда ждёт. И она не делает различий между теми, кто к ней обращается. Ведьма-Мать забыла об этом. Она привыкла, что её противники играют по правилам света. Я напомню ей, что есть другие правила.       Она убрала артефакты в складки плаща и направилась к выходу. У двери она на мгновение задержалась, бросив короткий взгляд через плечо. — И ещё, Дазай. Когда я начну колдовать, это может выглядеть… непривычно. Не пугайся. И не вмешивайся, что бы ты ни увидел. Тьма не причинит мне вреда. Она часть меня. Так же, как я — часть её. — Я и не думал пугаться, — ответил он, следуя за ней. — Я, знаешь ли, сам довольно тёмная личность. В буквальном смысле — у меня в шкафу до сих пор висит чёрное пальто, которое я ношу уже третий год и ни разу не стирал. — Это не тьма, Осаму. Это антисанитария. — О, простите, ваше высочество. Я неправильно выразился.       Они вышли в коридор, и их шаги — его чуть тяжелее, её почти неслышные — звучали в унисон. Впереди была битва. Но впервые за долгое время Эйено чувствовала не только тяжесть ответственности, но и странное, почти забытое ощущение. Ощущение, что она не одна.

***

      Подготовка была аскетичной и лишённой мистической мишуры. Эйено знала: излишняя ритуализация даст ведьме дополнительные козыри. Та питалась символами, смыслами, нарративами. Чем меньше материала они ей предоставят, тем сложнее ей будет плести свою паутину.       Они выбрали старую лабораторию в подвальном уровне Агентства — место, где толстые стены с прослойками свинца надёжно экранировали любые внешние воздействия. В центре стоял массивный стол, на котором Эйено разложила артефакты, и два стула.       Дазай сидел на одном из них, закинув ногу на ногу, и крутил в пальцах незажжённую сигарету. Браслет на его запястье слабо мерцал в тусклом свете. Он был собран, напряжён, но не напуган. — Итак, — нарушил он тишину, — давай ещё раз. Я сижу здесь и изображаю якорь. Ты входишь в транс, ловишь сигнал и ведёшь нас обоих по ментальной нити. Я не вмешиваюсь, если только ты не начинаешь терять себя. Тогда я говорю тебе что-нибудь раздражающее, и ты возвращаешься. Всё верно? — Почти, — Эйено поправила манжет плаща. — Если я начну терять себя, ты не просто говоришь «что-нибудь раздражающее». Ты напоминаешь мне о настоящем. О том, что здесь, за пределами её иллюзий, есть реальность, в которой мы оба существуем. Назови моё имя. Своё. Имена тех, кто нас ждёт. Это заземлит меня. — Ацуши, Куникида-кун, Наоми-тян, — перечислил он с лёгкой улыбкой. — Даже президент, если понадобится. У меня хорошая память на имена. Особенно на те, которые я могу использовать, чтобы довести Куникиду-куна до белого каления. — Именно, — она позволила себе тень усмешки. — Но помни: ты не должен входить в транс вместе со мной. Ты должен оставаться здесь — в физической реальности. Браслет защитит тебя от прямого воздействия, но если ты сам шагнёшь в её иллюзию… — Я не шагну, — ответил он серьёзно. — Я знаю свою роль. Якорь. Константа. Единственный человек в этой комнате, которому скучно даже в присутствии древней магии. — Вот и отлично, — она села на стул напротив него, положила руки на колени ладонями вверх. — Начинаем.       Она закрыла глаза. Её дыхание замедлилось — не глубокие вдохи, а размеренные, ритмичные, почти механические. Так дышат не люди — так дышат существа, которые научились контролировать каждый мускул своего тела на протяжении столетий.       Затем она подняла правую руку и провела указательным пальцем по воздуху. За ним потянулся уже знакомый Дазаю чёрный, маслянистый след, переливающийся алым по краям. Но на этот раз он не просто висел в воздухе — он пульсировал, жил, дышал. В комнате запахло не горелой смолой, а чем-то более древним и холодным — так пахнет ночной лес после того, как погас последний костёр. Так пахнет тишина, которая наступает после последнего вздоха.       Это была не магия природы. Это была магия тьмы. И она подчинялась ей так же послушно, как когда-то — в другой жизни, до обращения — подчинялись свет и стихии.       Она рисовала глиф — тот самый цветок из сплетённых корней. Но теперь она не просто копировала его. Она переписывала. Вплетала в его структуру свои собственные символы, свои руны, свою тьму. С каждым движением её пальца глиф менялся — становился более резким, угловатым, агрессивным. Он больше не был приглашением. Он был ответом. — Дазай… — её голос прозвучал хрипло, но в нём не было той беззащитности, что раньше. Только сосредоточенность. — Я нашла её нить. Она тянется в старый архивный квартал. Там её логово. Якорь готов? — Всегда, — ответил он ровно. — Тогда держись.       Она встала — не механически, как марионетка, а плавно, осознанно — и шагнула вперёд. Пространство комнаты закачалось, как отражение в луже, в которую бросили камень. Краски поплыли, звуки исказились. Дазай почувствовал, как пол уходит из-под ног, — но не в физическом смысле. Его сознание, привязанное к ней якорем, потянулось вслед по нити из пепла, слёз и тьмы.       Переход был коротким — на этот раз Эйено контролировала его полностью. Когда мир вокруг снова обрёл чёткость, они стояли в огромном зале, который не мог физически поместиться внутри заброшенного склада. Зал напоминал чрево гигантского существа, переделанное под библиотеку: рёбра-балки уходили ввысь, стены были покрыты пульсирующей органикой, а вместо книг на полках стояли сосуды с душами — точь-в-точь как в логове Смотрителя, но старше, изощрённее. В центре этого кошмара, на троне из перекрученных костей и пергаментных свитков, восседала Ведьма-Мать.       Битва началась не с огня и щупалец. Она началась с тишины — абсолютного вакуума звука, ворвавшегося после слов ведьмы. А затем из этой тишины вырвался нарратив.       Но Эйено была готова. Она выхватила из складок плаща сферу «Ока Тишины» и разбила её о пол резким, точным движением. Та лопнула без звука, и из неё вырвалась волна абсолютной, всепоглощающей тишины. Она растеклась по залу, как невидимое масло, и там, где она проходила, ментальное давление схлопывалось, гасло, исчезало. Голоса книг смолкли. Иллюзии, которые ведьма плела вокруг них, пошли рябью и начали распадаться. — Десять минут, — бросила Эйено. — Работаем.       Она вскинула руку, и с её пальцев сорвалась не огненная струя — волна чистой, концентрированной тьмы. Тьма столкнулась с иллюзией ведьмы и поглотила её, как океан поглощает каплю чернил. — Ты… — лицо на маске ведьмы исказилось изумлением. — Ты не можешь! Природа отвергла тебя! Ты — пустой сосуд, лишённый источника! — Природа отвергла, — согласилась Эйено, и её голос звенел холодной сталью. — Но тьма — нет. А тьма, Мать Тишины, старше природы. И она не прощает ошибок. Ты забыла об этом. Я напомню.       Ведьма-Мать на троне вскинула голову. Её маска пошла рябью, и сквозь неё проступило истинное лицо — не ученицы, не скорбящей наставницы, а древней, иссохшей старухи с проваленными глазницами, в которых горел не свет, а голод. Голод власти. Голод контроля. Голод, который не утолялся уже много столетий. — Напомнишь? — проскрежетала она, и два десятка чернильных щупалец за её спиной взметнулись, как потревоженный рой. — Ты, жалкая беглянка, которая пятнадцать веков прячется среди людишек, притворяясь одной из них? Ты, которая отдала свою силу, свой трон, свою природу — ради чего? Ради права пить консервированную кровь и играть в детектива?!       Щупальца ударили без предупреждения. Они обрушились на пол перед Эйено с такой силой, что каменные плиты треснули, разлетевшись осколками. Дазай едва успел отшатнуться — один из осколков рассёк ему щёку, оставив тонкую алую полосу. — Дазай, левый фланг! — крикнула она, уворачиваясь от атаки. — Ответвление у стены! — Вижу! — он уже был там.       Дазай двигался в своём стиле — с той особой, обманчиво-ленивой грацией, которая позволяла ему оказываться в нужном месте ровно в тот момент, когда это было необходимо. Корни, уходящие в стену, пульсировали тусклым зеленоватым светом — распределительный узел, питающий щупальца ведьмы. Он выхватил тактический нож и одним точным, профессиональным движением перерубил ближайший корень.       Из среза хлынула чёрная, маслянистая жидкость. Корень задёргался в агонии, и одно из щупалец ведьмы, сражавшейся с Эйено, на мгновение потеряло координацию. Та не упустила момент — новый удар тьмы отсёк щупальце у самого основания. — Болевая точка, — констатировал Дазай, перерубая второй корень. — Продолжай.       Он рубанул третий. Четвёртый. Пятый. Его движения были точными, выверенными — сказывались годы опасной работы. Он не думал о том, что делает. Он просто работал. Рубил. Двигался вперёд.       Ведьма, лишённая одного щупальца за другим, начала слабеть. Её маска треснула, обнажив часть истинного лица — иссохшую щёку, покрытую пергаментной кожей, и край безгубого рта, из которого вырывалось злобное шипение. Но она ещё не была побеждена. Она переключила внимание на Дазая. — Ты! — проскрежетала она, и её голос ударил по нему, как физическая сила. Браслет на запястье вспыхнул серебром, принимая удар на себя, но Дазай всё равно пошатнулся. — Ты, пустой человечек! Думаешь, она тебя ценит? Думаешь, ты для неё — нечто большее, чем инструмент?!       Одно из уцелевших щупалец метнулось к нему — не для прямого удара, а для захвата. Оно обвилось вокруг его торса, сжало с такой силой, что рёбра затрещали, и приподняло над полом. Дазай вскрикнул — от боли, настоящей, ошеломляющей. Нож выпал из его пальцев и звякнул о камень. — Ты — эхо! — шипела ведьма, подтягивая его ближе к трону. — Эхо Прародителя. Эхо того, кто был силён, а стал пеплом. Она использовала его. Она использует тебя. Она уничтожит тебя так же, как уничтожила его! Но ты можешь изменить это. Ты можешь стать не эхом — голосом. Не тенью — силой. Присоединись ко мне. Вместе мы низвергнем её! — Знаешь, — выдохнул Дазай, с трудом проталкивая слова сквозь сжатые рёбра, — а ведь это даже не оригинально. Мне уже предлагали этот сценарий. В трамвайном депо. И там, и там — сплошные разочарования. Никакой фантазии. Вы, злодеи, совсем разучились придумывать что-то новое? Где индивидуальный подход? Где, в конце концов, креативность?       Он дёрнулся всем телом, и браслет на его запястье вспыхнул ослепительным серебром. Волна нейтрализующей энергии прокатилась по щупальцу, и то ослабло, разжалось, уронив его на пол. Он упал на колени, хватая ртом воздух и чувствуя, как по груди растекается горячая боль — там, где рёбра приняли на себя удар.       Эйено увидела это. Увидела, как он падает, как его кровь — алая, человеческая — смешивается с чернильной слизью на полу. И что-то внутри неё сломалось.       Не контроль — он остался. Но та часть её, которая всегда была холодной и стратегической, отступила, уступая место другой силе. Той самой, что когда-то выжгла целые рощи и обратила в пепел Прародителя. — Ты посмела, — произнесла она, и воздух в зале начал покрываться инеем. — Ты посмела тронуть его.       Тьма вокруг неё сгустилась. Она стекала с её пальцев, плеч, волос, образуя вокруг её фигуры пульсирующий кокон. И из этого кокона она ударила — не волной, не лучом, а всей собой.       Тьма рванулась вперёд и обрушилась на трон ведьмы. Она не жгла — она поглощала. Корни, щупальца, книги — всё, к чему она прикасалась, исчезало. Ведьма закричала — на этот раз от настоящей боли. Её трон начал рушиться, щупальца опадали, а магия, которую она собирала столетиями, утекала, как вода сквозь пальцы. — Ты не можешь! — визжала она. — Ты — ничто! У тебя нет источника! — Я и есть источник, — ответила Эйено, шагая к ней сквозь рушащийся зал. — Тьма не требует права. Тьма просто есть. И я — её часть. Она остановилась в шаге от ведьмы. Кинжал из чёрного обсидиана был в её руке. — Ты собирала души, — произнесла она, глядя в провалы глазниц старухи. — Ты использовала их как топливо. Ты называла это спасением. Но это было рабство. И я освобожу их от тебя. — Освободишь? — ведьма расхохоталась жутким, лающим смехом. — Ты?! Ты, которая не смогла защитить собственного брата?! Ты, которая бежит от всех, кто ей дорог?! Ты — убийца! Разрушительница! И ты всегда будешь одна! Все, кого ты любишь, станут пеплом! Так было! Так будет! Таково твоё проклятие!       Слова ведьмы хлестнули, как плеть. Эйено замерла. В её глазах на мгновение промелькнула боль — та самая, которую она прятала столетиями. Боль от потери Йена. Боль от предательства Прародителя. Боль от того, что ведьма, возможно, была права.       И в этот миг слабости старуха нанесла последний удар.       Одно из уцелевших щупалец метнулось к Дазаю и обвилось вокруг его горла. Он захрипел, вцепившись пальцами в чернильную плоть. — Выбирай! — торжествующе прошипела ведьма. — Его жизнь — или моя! Убей меня — и он умрёт вместе со мной! Потеряй ещё одного, Падшая! Сделай то, что у тебя получается лучше всего!       Эйено посмотрела на Дазая — на его лицо, искажённое болью, на его карие глаза, которые даже сейчас, на грани смерти, смотрели на неё без страха. С доверием. И она поняла: выбора нет. Выбора никогда не было. Потому что он уже сделал свой выбор. Там, на складе. Там, в машине. Там, на крыше. Он выбрал её. И она не могла — не имела права — предать это доверие.       Она не стала колебаться. Не стала торговаться. Вместо этого она сделала единственное, что могла сделать. Она вонзила кинжал в сердце трона — и одновременно с этим её левая рука выбросила вперёд волну тьмы. Тьма ударила по щупальцу на горле Дазая — не поглощая, а разрывая его изнутри. Щупальце лопнуло, разлетевшись чёрными ошмётками, и Дазай рухнул на пол, хватая ртом воздух.       А кинжал уже делал своё дело. Лезвие вспыхнуло алым, и свет разлился по корням, по книгам, по стенам. Души учениц, вплетённые в структуру зала, начали высвобождаться — не как призраки, а как лёгкие, полупрозрачные силуэты, которые на мгновение замирали в воздухе, а затем растворялись. Их было много — десятки. С каждой ушедшей душой сила старухи таяла.       Ведьма закричала. Её тело начало распадаться — кожа осыпалась, кости крошились в пыль. Маска, скрывавшая её лицо, рассыпалась последней, оставив лишь горстку серого пепла. — Ты всё равно останешься одна, — прошептал ветер, проносящийся по разрушенному залу. — Это твоя судьба. — Нет, — ответила Эйено, глядя на то место, где только что был трон. — Это был твой выбор. Не мой.       Зал начал рушиться. Потолок пошёл трещинами, стены закачались. Портал, через который они вошли, замерцал, теряя стабильность. — Уходим, — Эйено бросилась к Дазаю. Он всё ещё лежал на полу, пытаясь отдышаться, но его глаза уже обрели осмысленность. Она подхватила его под плечи, заставила встать, потащила к порталу. Он не спорил. Просто шёл, опираясь на неё, и каждый шаг отдавался болью в сломанных рёбрах.       Переход был жёстким — их выбросило обратно в подвальную лабораторию с такой силой, что оба покатились по полу. Эйено ударилась спиной о ножку стола, но даже не заметила боли. Она поднялась первой и склонилась над Дазаем.       Он лежал на спине, тяжело дыша. На его шее багровел след от щупальца. Рёбра были как минимум треснуты. Но он был жив. — Ты мог погибнуть, — произнесла она, и её голос дрогнул. — Если бы я не успела… — Но ты успела, — перебил он. — Как всегда. Это одна из твоих самых раздражающих черт. У тебя их вообще много, но эта — в первой пятёрке. — Это не шутка, Осаму. — Я знаю. — Он посмотрел на неё серьёзно, без обычной маски. — Она сказала, что все, кого ты любишь, умирают. Что ты — разрушительница. Что я умру, и ты снова останешься одна. Я не собираюсь умирать, Эйено. Не ради красивого опровержения её пророчества. Просто… — он помолчал, подбирая слова, — просто в последнее время мне перестало быть всё равно. И это, знаешь ли, чертовски неудобно. Кто-то должен взять за это ответственность. — Я подумаю над этим, — сказала она, и уголки её губ дрогнули. — Но сначала — к Йосано.       Она помогла ему встать. Он опёрся на её плечо, и она не отстранилась. У порога он остановился и обернулся, бросив последний взгляд на разгромленную лабораторию. — Знаешь, — сказал он задумчиво, — а ведьма была права только в одном. Ты действительно разрушаешь всё, к чему прикасаешься. Но она не поняла главного: ты разрушаешь только то, что должно быть разрушено. А то, что должно быть сохранено, ты защищаешь. Яростно. До последней капли тьмы в твоих венах.       Эйено ничего не ответила. Но когда они вышли в коридор, её шаг стал чуть легче. А на губах — едва заметно — промелькнула тень улыбки.       Завтра будут новые враги. Но сегодня они победили. Вместе.