«Любовь на грани мордобоя» / «Билет в вечность»

      Ночь опустилась на Йокогаму, как тяжёлый бархатный занавес, — глубокий, прохладный, пронизанный тысячью огней, отражающихся в тёмной воде залива. Дорога от заброшенного склада до центра города занимала около получаса, но в этот раз время растянулось, как резиновый жгут, и каждая минута пульсировала в висках тупой, неотвязной болью.       Эйено вела машину одной рукой — вторая лежала на рычаге передач, готовая в любой момент переключить скорость, — и бросала короткие, быстрые взгляды на пассажирское сиденье. Взгляды эти были острыми, как скальпель: она оценивала цвет его лица, частоту дыхания, то, как он держал ладонь на рёбрах — сильно ли давит, не появилась ли кровь на бинтах. Она не позволяла себе паники — паника была роскошью, которую она не могла себе позволить уже полторы тысячи лет, — но где-то глубоко внутри, под слоями льда и стали, билась тревога. Та самая, древняя, которая просыпалась всякий раз, когда кто-то, кто был ей дорог, оказывался на грани.       Дазай полулежал на пассажирском сиденье, откинув спинку насколько это было возможно, и зажимал рёбра ладонью. Каждый вдох отдавался тупой, ноющей болью, расползающейся от груди к плечам, и он старался дышать поверхностно, экономя силы. Его лицо, обычно бледное, сейчас отливало сероватым оттенком, а на лбу, под растрёпанной чёлкой, блестела испарина — мелкие капли, похожие на бисер. Но он всё ещё улыбался — той самой, раздражающей полуулыбкой, которая означала: «Я в порядке, не суетись». Даже когда он не был в порядке. Особенно когда он не был в порядке. — Ты ведёшь машину так, будто мы опаздываем на казнь, — заметил он хрипловато, но с привычной ленивой интонацией. — Я, конечно, не против умереть молодым и красивым, но предпочёл бы, чтобы это случилось не от того, что ты врежешься в столб. В моём списке предпочтительных смертей автомобильная авария занимает одно из последних мест. Сразу после «утонуть в ванне с шампанским» — уж очень непрактично. — Если ты не перестанешь комментировать мой стиль вождения, — отозвалась она, не отрывая глаз от дороги, — я врежусь в столб специально. Чтобы доставить тебе удовольствие. — О, какая забота, — он слабо усмехнулся и тут же поморщился от боли в рёбрах. — Ты всегда знаешь, как сделать мне приятно. Сначала спасаешь от щупалец, потом грозишься убить об столб. Это ли не высшая форма партнёрства?       Она ничего не ответила, только пальцы на руле сжались чуть крепче — побелели костяшки, напряглись сухожилия. Он не видел — он смотрел в окно, наблюдая, как мимо проплывают огни ночного города, размытые скоростью в длинные светящиеся полосы, — но она снова бросила на него взгляд. Быстрый, острый, оценивающий. Плед, который она набросила на него перед выездом — старый, шерстяной, найденный в багажнике среди прочего аварийного снаряжения, — сполз с плеча. Она протянула правую руку и поправила его — резким, почти грубоватым движением, но пальцы на мгновение задержались у его шеи, там, где багровел след от щупальца. Кожа под её пальцами была горячей — слишком горячей для него, — и она нахмурилась, отметив этот факт. — Ты проверяешь мой пульс или просто ищешь повод прикоснуться? — поинтересовался он, не поворачивая головы, но в его голосе скользнула тёплая, почти нежная нотка. — Проверяю, не задохнёшься ли ты раньше, чем мы доедем, — отрезала она, убирая руку. — Было бы обидно проделать весь этот путь, чтобы ты умер у меня в машине. Придётся объяснять Куникиде, почему его самый проблемный сотрудник скончался не от суицида, а от банальной потери крови. Он будет разочарован. Скажет, что это не в твоём стиле. — О, Куникида-кун будет в ярости, — согласился Дазай, и в его голосе промелькнула тень привычного веселья. — Он столько лет ждал, что я устрою что-нибудь эпичное — желательно с фейерверками, драматическим монологом и, возможно, небольшим взрывом, — а тут какой-то щупальцевый инцидент. Скучно. Даже для некролога не годится. «Погиб от удушения чернильным щупальцем в подвале» — звучит как заголовок для бульварного романа, который никто не будет читать.       Она фыркнула — коротко, почти беззвучно, но он услышал. И почувствовал, как напряжение в салоне чуть ослабло — на самую малость, на миллиметр, но всё же ослабло. Они оба держались на адреналине, и он уже заканчивался — у него быстрее, у неё медленнее, но всё равно заканчивался. Он чувствовал, как боль в рёбрах из острой становится тупой, расползающейся, как усталость наваливается свинцовой тяжестью, прижимая его к сиденью. И ещё он чувствовал — странное, непривычное, почти чуждое, — что ему не всё равно. Что он волнуется. Не за себя — за неё. За то, что она снова бросилась спасать его, не думая о себе. За то, что её глаза, когда она смотрела на него поверх разрушающегося трона ведьмы, были полны не ярости, а страха. Страха потерять его. — Эйено, — позвал он тихо. — Что? — Ты ведёшь не в Агентство.       Она помолчала. За окнами машины проплывали огни ночного города — сначала редкие, потом всё более частые, сливающиеся в светящиеся реки улиц. Дорога шла вдоль залива, и в воде отражались неоновые вывески, дробясь и переливаясь, как жидкое золото. Затем она сказала — ровно, как о чём-то само собой разумеющемся: — У меня есть квартира. В пятнадцати минутах отсюда. Там безопаснее. И там есть всё, что нужно для лечения. В Агентстве Йосано сразу поймёт, что раны нанесены чем-то или кем-то сверхъявственным, и начнёт задавать вопросы, на которые я отвечать не собираюсь. А тебе нужен покой, а не допрос. — Ты везёшь меня к себе домой? — он приподнял бровь, и в его голосе прорезалась та самая, знакомая до боли ироничная интонация. — Как неприлично. Мы даже не женаты. Что скажут соседи? Представляю заголовки завтрашних газет: «Таинственная женщина в плаще привезла домой полуголого мужчину». Моя репутация будет погублена. — У меня нет соседей, — отрезала она. — Я выкупила весь этаж. И твоя репутация, Осаму, была погублена задолго до нашей встречи. — Разумно, — согласился он, откидываясь на спинку. — Тогда ладно. Вези. Только не забудь предупредить консьержа, что я не грабитель. Хотя, учитывая мой внешний вид, он может заподозрить обратное.       Он закрыл глаза, и она снова бросила на него взгляд — на этот раз более долгий, задержавшись на его лице на несколько секунд. Он дышал неровно, но всё ещё был в сознании. Рёбра, скорее всего, треснуты — она видела это по тому, как он морщился при каждом вдохе, по тому, как бережно прижимал ладонь к груди. Возможно, внутреннее кровотечение — она не могла проверить без диагностического артефакта, который ждал в квартире. Но он был жив. И он шутил — пусть слабо, пусть с трудом, но шутил. И это, как ни странно, успокаивало её больше, чем любые заверения. Пока он шутит — он жив. Пока он жив — она не одна.       Она прибавила скорость. Двигатель заурчал громче, и машина рванулась вперёд, рассекая ночной город, как лезвие.

***

      Квартира Эйено Шадо располагалась на двенадцатом этаже высотного здания в районе Минато Мирай — том самом, где стеклянные небоскрёбы отражали луну и огни порта, создавая иллюзию парящего в воздухе города. Дом был современным, дорогим, с консьержем внизу — пожилым мужчиной в тёмно-синей униформе, который знал её как «госпожу из двенадцатой» и никогда не задавал лишних вопросов, — и панорамными окнами, выходящими на залив. Но сама квартира поражала не роскошью, а её отсутствием. Минимализм, доведённый до абсолюта: белые стены без единой картины, тёмный деревянный пол, отполированный до блеска, минимум мебели. Никаких фотографий, никаких безделушек, никаких следов личной жизни. Только функциональность. Только порядок. Только холод — тот самый, который был её второй натурой.       Дазай, опиравшийся на плечо Эйено, переступил порог и оглядел гостиную — просторную, почти пустую, с единственным диваном тёмно-серого цвета, низким журнальным столиком из чёрного стекла и огромным окном во всю стену, за которым раскинулся ночной залив. Свет уличных фонарей проникал сквозь стекло, рисуя на полу длинные, дрожащие полосы. В воздухе пахло едва уловимо — не духами, не бытовой химией, а чем-то более тонким: сухим деревом, старыми книгами и тем самым холодным, жасминовым ароматом, который он привык ассоциировать с ней. — Мило, — прокомментировал он, с трудом переводя дыхание. — Очень… в твоём стиле. Как операционная, только без запаха антисептика. И с видом на море. — Спасибо, — сухо ответила она, помогая ему дойти до дивана. — А теперь сядь и не двигайся. Если попытаешься встать, я привяжу тебя к этому дивану. — О, обещания, — пробормотал он, но послушно опустился на диван — точнее, почти упал, потому что ноги держали его с трудом.       Мышцы дрожали от перенапряжения, и он чувствовал, как силы покидают его с каждым движением. Эйено подхватила его в последний момент, не дав рухнуть лицом в подушку, и аккуратно уложила, поддерживая голову. Плед, который она захватила из машины, снова сполз, и она снова поправила его — на этот раз тщательнее, подоткнув края со всех сторон, словно укутывая ребёнка перед сном. — Ты меня пеленаешь, — заметил он. — Как младенца. Мне не хватает только соски и колыбельной. — Ты и есть младенец, — отрезала она. — Только младенцы лезут, куда не просят, и не думают о последствиях. — О, я думаю о последствиях, — возразил он. — Просто они меня не останавливают. Это часть моего шарма. — У тебя нет шарма, — сказала она, выпрямляясь. — У тебя есть только отсутствие инстинкта самосохранения и патологическая потребность меня раздражать. — И ты всё ещё здесь. Значит, что-то во мне всё-таки работает. — И ты всё ещё здесь, — заметил он, и в его голосе промелькнула тень удовлетворения. — Значит, что-то во мне всё-таки тебя привлекает.       Она не ответила. Вместо этого она исчезла в смежной комнате — той, что служила ей и спальней, и кабинетом, и хранилищем, — и вернулась через минуту с аптечкой. Не стандартной, купленной в ближайшей аптеке, а своей собственной, укомплектованной куда более серьёзно. Кожаный саквояж с множеством отделений, внутри которого обнаружились бинты из особой ткани, пропитанной регенерирующими составами, антисептики на основе серебряной воды, обезболивающее в ампулах из тёмного стекла, несколько пузырьков с жидкостями цвета запёкшейся крови и чернил. Происхождение этих пузырьков Дазай даже не пытался угадать — он слишком хорошо знал, что её связи уходят далеко за пределы человеческого мира. — Снимай рубашку, — приказала она, опускаясь на колени рядом с диваном. — О, так сразу? — он приподнял бровь, и в его карих глазах, несмотря на боль и усталость, вспыхнули знакомые искорки. — Мы даже не поужинали. Ты не предложила мне вина. Я ожидал более романтичной обстановки. — Снимай рубашку, или я разрежу её ножом. Выбирай. У тебя три секунды.       Он выбрал первое. Медленно, морщась от боли при каждом движении, расстегнул пуговицы одну за другой — пальцы слушались плохо, и он дважды промахивался, прежде чем справиться с каждой, — и стянул рубашку с плеч. Под ней оказались бинты — те самые, которые он всегда носил, скрывая старые шрамы и новые раны, — но сейчас они были пропитаны кровью и чернильной слизью. Ткань прилипла к коже, и когда Эйено осторожно начала её снимать, он зашипел сквозь зубы. — Потерпи, — сказала она, и её голос смягчился на долю тона. — Если не снять сейчас, начнётся заражение. А заражение магической субстанцией лечить гораздо сложнее, чем сломанные рёбра.       Когда бинты были сняты, она осмотрела рану на груди — там, где щупальце сжало рёбра. Кожа была покрыта багровыми и фиолетовыми кровоподтёками, уже начинающими темнеть, но, к счастью, открытых переломов не было. Её пальцы, холодные и твёрдые, скользнули по его рёбрам — нежно, почти невесомо, ощупывая каждое. Он вздрогнул от прикосновения, но не отдёрнулся. — Трещины, — констатировала она, и в её голосе прозвучало облегчение. — Минимум два ребра. Возможно, три. Внутреннего кровотечения нет. Будешь жить. — Я знал, что ты меня не бросишь, — пробормотал он, пока она обрабатывала рану. Её пальцы, смоченные в антисептике, скользили по его коже. — Ты слишком ответственная. Даже когда хочешь меня придушить, ты делаешь это ответственно. — Это необходимость, — ответила она, не поднимая глаз. и продолжая работать. — Это необходимость. Если ты умрёшь, мне придётся искать нового напарника. Я не хочу тратить на это время. А работать одной не не дадут. — Конечно, — согласился он, прикрывая глаза. — Исключительно прагматичные соображения. Ничего личного. — Именно.       Она закончила с рёбрами, нанеся на них толстый слой какой-то мази из тёмно-зелёного пузырька — мазь пахла травами и чем-то холодным, как мята, — и перешла к его шее. След от щупальца был глубоким, но не опасным — поверхностный ожог, смешанный с магическим воздействием. Кожа вокруг него покраснела и припухла, но, к счастью, не начала чернеть — признак того, что магия не проникла глубоко. Она нанесла другую мазь, из пузырька поменьше, и кожа под её пальцами начала затягиваться прямо на глазах — медленно, но заметно. — Магическая регенерация? — поинтересовался он, наблюдая за процессом краем глаза. — Ускоренное заживление, — поправила она, продолжая втирать мазь. — Не такое быстрое, как у меня, но лучше, чем ждать неделями. Завтра будешь как новенький. Сможешь снова доводить Куникиду до белого каления. — А шрам останется? — он ухмыльнулся. — Я коллекционирую шрамы. У меня уже есть две точки на запястье — твои, между прочим. Теперь будет ещё и на шее. Как метка. Буду рассказывать всем, что меня покусала древняя вампирша. Правда, мне вряд ли поверят. — Это не метка, — отрезала она, но её пальцы на мгновение замерли на его коже. — Это боевое ранение. Разница есть. — Да, конечно, — он закрыл глаза, и его голос стал тише, интимнее. — Разница есть.       Она закончила с шеей и перешла к порезу на щеке — тому самому, который осколок оставил в начале боя. Он был неглубоким, но всё ещё кровоточил — тонкая алая полоса, пересекавшая скулу. Она провела по нему пальцем, и тонкая струйка тьмы скользнула следом, затягивая ранку. Тьма была прохладной и мягкой, не той разрушительной силой, что крушила щупальца ведьмы, а другой — целительной, обволакивающей. — Готово, — сказала она, убирая руки и собирая инструменты обратно в саквояж. — Теперь лежи и не двигайся. Я принесу воду и обезболивающее.       Она встала и направилась в кухню — такую же минималистичную, как и всё остальное: белые фасады, стальная столешница, ни одной лишней вещи. Дазай проводил её взглядом, затем медленно сел, превозмогая боль в рёбрах. Лежать было скучно. А он, несмотря на слабость, всё ещё оставался собой — человеком, который не мог усидеть на месте, если рядом происходило что-то интересное. А интересным было всё, что касалось её.       Она вернулась со стаканом воды и блистером обезболивающего и застала его стоящим у книжного шкафа в углу гостиной — того самого, который он заметил ещё при входе. Шкаф был высоким, от пола до потолка, заполненным книгами в тёмных переплётах без названий на корешках. Он стоял, слегка покачиваясь, но на лице его читался живейший интерес. — Ты должен лежать, — сказала она, и в её голосе прозвучало раздражение пополам с усталостью. — Я же сказала: не двигайся. Ты что, не понимаешь простых инструкций? — Я лежал, — ответил он, не оборачиваясь и продолжая разглядывать корешки. — А потом мне стало интересно. У тебя тут библиотека. Настоящая. С бумажными книгами. Я думал, ты читаешь только досье и отчёты. А тут — целое собрание. Что это за книги? Выглядит как колдовские гримуары. Или любовные романы в твёрдом переплёте? — Я читаю много чего, — она подошла ближе. — Но это не просто библиотека. — Да? — он повернулся к ней, и в его глазах заплясали знакомые искорки азарта. — А что же это? Тайный проход в подземелье? Портал в другое измерение? Комната для медитаций?       Она молча подошла к шкафу, нажала на корешок одной из книг — неприметной, в тёмном переплёте, ничем не выделяющейся среди остальных, — и шкаф бесшумно отъехал в сторону, открывая проход в скрытую комнату. Механизм сработал плавно, без единого скрипа — видно было, что его смазывали и обслуживали регулярно.       Дазай присвистнул — негромко, но с искренним восхищением. — Потайная комната. У тебя есть потайная комната за книжным шкафом. Это самое восхитительное, что я видел за последние… нет, за всю жизнь. Даже лучше, чем тот склад, где ты чуть не высушила меня досуха, чем бал Кровавой Луны с его ядовитым вином и танцующими скелетами. У тебя — потайная комната. — Зайди, — сказала она, пропуская его вперёд и жестом указывая на проход. — Раз уж ты всё равно не собираешься лежать, а предпочитаешь шататься по моей квартире и совать нос куда не просят, посмотри. Всё равно не успокоишься, пока не увидишь.       Он вошёл — медленно, придерживаясь за стену, потому что рёбра всё ещё болели, а зелье ещё не начало действовать в полную силу, — но с горящими глазами. Комната была небольшой, но вмещала в себя целый арсенал. На одной стене висели мониторы, транслирующие изображение с камер наблюдения — подъезд, лестничная клетка, крыша, даже несколько точек снаружи здания, охватывающих периметр. Картинка была чёткой, цветной, и он заметил, как на одном из экранов мелькнул консьерж, читающий газету.       На другой стене располагались стеллажи с оружием: ножи разной длины и формы, пистолеты — от компактных до армейских, — несколько предметов, происхождение которых он не мог определить даже с близкого расстояния. На третьей стене — полки с артефактами: пузырьки с разноцветными жидкостями, амулеты на цепочках, свёртки из тёмной ткани, перевязанные кожаными шнурами. В углу стоял небольшой стол с разложенными на нём картами — не географическими, а какими-то другими, испещрёнными рунами и символами. — Это убежище, — сказала Эйено, закрывая за ними проход. — Моё настоящее жильё. Квартира снаружи — просто маскировка. Здесь я храню то, что не должно попасть в чужие руки. — Непредвиденные обстоятельства, — повторил Дазай, медленно проходя вдоль стеллажей и разглядывая артефакты. Его пальцы зависли над одним из пузырьков — с тёмной, мерцающей жидкостью, — но он не стал его трогать. — Например, вторжение Ковена? Или визит разгневанной ведьмы-прорицательницы, которая хочет отомстить за ученицу? — Например, — согласилась она, следя за ним взглядом. — Или визит Куникиды-куна? — Для Куникиды достаточно запереть дверь на ключ, — сухо ответила она, и уголки её губ чуть дрогнули. — Он слишком вежлив, чтобы ломать замок.       Дазай рассмеялся — негромко, потому что смех отдавался болью в рёбрах, — но искренне. Он прошёл вдоль стеллажей, разглядывая артефакты, и остановился у небольшого пузырька с тёмной, мерцающей жидкостью — той самой, на которую обратил внимание раньше. Жидкость внутри пузырька переливалась, как жидкий обсидиан, и от неё исходило слабое, едва уловимое тепло. — Это что? — спросил он. — Восстанавливающее зелье, — ответила она, беря пузырёк в руки. — Для тебя. Невероятно эффективное, но требует определённых условий. Нужно быть в безопасности. В покое. И под наблюдением. Оно действует быстро, но процесс может быть… неприятным. — И ты привезла меня сюда, к себе, потому что здесь безопасно, — закончил он, глядя на неё. — Да, — сказала она просто.       Он посмотрел на неё — долгим, изучающим взглядом. Она стояла в нескольких шагах, прямая, как клинок, и смотрела на него без тени смущения. Но он уже научился читать её — не по словам, а по тому, что она не говорила. По тому, как её пальцы чуть сжимались, когда она волновалась — вот как сейчас, когда она держала пузырёк. По тому, как она отводила взгляд, когда ей было трудно — вот как сейчас, когда её глаза на мгновение скользнули в сторону, прежде чем вернуться к нему. По тому, как её дыхание становилось чуть глубже, когда она принимала важные решения. — Ты привезла меня в своё убежище, — медленно произнёс он, и его голос утратил привычную иронию. — В место, о котором не знает никто. Ты показала мне свои артефакты, своё оружие, свои секреты. И ты лечишь меня. Сама. Своими руками. — Ты мой напарник, — ответила она ровно, но её пальцы сжали пузырёк чуть крепче. — Это логично. Мы работаем вместе. Мы доверяем друг другу свои жизни на заданиях. Это просто расширение того же принципа. — Нет, — он покачал головой. — Это не логично. Это… — он запнулся, подбирая слово, но не нашёл. Вместо этого он вдруг покачнулся — зелье, которое она дала ему несколькими минутами ранее, начинало действовать, и сознание поплыло. Перед глазами всё расплылось, и он схватился за край стеллажа, чтобы не упасть. Пальцы соскользнули с металлической полки, и он бы рухнул на пол, если бы не она.       Она оказалась рядом мгновенно — быстрее, чем он успел моргнуть, быстрее, чем он успел осознать, что падает. Её руки поддержали его, обхватив за плечи и не давая рухнуть, и в этом прикосновении не было ни холода, ни отстранённости. Только сила — стальная, нечеловеческая, — и где-то очень глубоко, под слоями льда, что-то, похожее на страх. Её лицо было совсем близко — он чувствовал её дыхание на своей щеке, холодное и пахнущее жасмином. — Тебе нужно лечь, — сказала она, и в её голосе прозвучала плохо скрытая тревога. — Твои силы на исходе. Ты должен быть в горизонтальном положении. — Знаешь, — пробормотал он, позволяя ей вести себя обратно к дивану. Его ноги заплетались, и он почти полностью опирался на неё, чувствуя, как её плечо вжимается ему под мышку. — Я много раз думал о том, как умру. Представлял разные сценарии. Красивые — например, прыжок с моста в закат. Или не очень — утонуть в ванне. Но я никогда не думал, что буду умирать вот так. В потайной комнате. Рядом с тобой. И что мне будет… не всё равно. — Ты не умираешь, — отрезала она, укладывая его на диван. Её движения были осторожными, бережными. — Ты просто устал. Сейчас ты примешь зелье, и через несколько часов будешь в порядке. Завтра проснёшься и снова начнёшь меня раздражать. — Я не об этом, — он схватил её за руку — слабо, едва удерживая пальцы, но она замерла. — Я о том, что ты — единственное, ради чего мне… интересно просыпаться. Понимаешь? Я прожил двадцать два года, и большую часть этого времени мне было скучно. Так скучно, что хотелось выпрыгнуть из окна. Не потому, что хотел умереть — я просто не видел смысла жить. А теперь… теперь мне не скучно. И это твоя вина.       Она смотрела на него, и в её синих глазах — тех самых, которые он когда-то сравнил с арктическим льдом, — что-то дрогнуло. Не растаяло. Но дало трещину — тонкую, почти незаметную, но всё же трещину. Её дыхание на мгновение сбилось, и она замерла, не зная, что ответить. — Ты бредишь, — сказала она наконец, и её голос прозвучал глухо, хрипло. — Усталость, потеря крови, стресс. Ты не отдаёшь себе отчёта в том, что говоришь. — Может быть, — согласился он, закрывая глаза. Его веки были тяжёлыми, и он чувствовал, как сознание уплывает. — Но я никогда не говорю того, чего не думаю. Даже в бреду. Даже когда ты смотришь на меня так, будто я сейчас рассыплюсь на куски. Ты — единственная на всё свете, ради кого я хочу просыпаться по утрам. И это не бред. Это факт.       Он замолчал, и его дыхание стало неровным, поверхностным. Она поднесла к его губам пузырёк с зельем. — Пей, — сказала она. — Это восстановит силы и погрузит в сон. Ты проснёшься через несколько часов. А я… я буду здесь.       Он послушно выпил — жидкость была горьковатой, с привкусом дыма и мёда, — и почти сразу его веки отяжелели. Прежде чем сознание окончательно погасло, он почувствовал, как её пальцы сжали его ладонь — осторожно, почти невесомо. И это прикосновение было теплее, чем он ожидал.       Она сидела рядом с ним ещё долго после того, как он заснул. Не двигалась, не убирала руку, не вставала. Просто сидела на краю дивана и смотрела на его лицо — бледное, но уже не серое, на его грудь, которая равномерно поднималась и опускалась в такт дыханию, на его руку, которая всё ещё сжимала её пальцы. Она не отнимала руку — не потому что не могла, а потому что не хотела. Она просто сидела и думала.       Он сказал это. Сказал то, о чём она догадывалась, но боялась услышать. «Ты — единственное, ради чего мне интересно просыпаться». Это было почти признание. Почти — потому что он никогда не говорил таких слов прямо. Всегда прятал их за шутками, за сарказмом, за этой дурацкой улыбкой, которая сводила её с ума. Но сейчас, на грани между сознанием и сном, под действием зелья и боли, он сказал правду.       И она не знала, что с этой правдой делать.       Она, прожившая полторы тысячи лет, видевшая, как рождаются и умирают империи, как люди предают и любят, как горит мир и как он возрождается из пепла, — она не знала.       Осторожно, чтобы не разбудить его, она высвободила руку и встала. Проверила камеры — всё было спокойно: консьерж всё так же читал газету, подъезд был пуст, на крыше ветер гонял сухие листья. Затем она проверила замки на входной двери и на двери в потайную комнату — все были заперты. Затем она вернулась к дивану, поправила плед, который снова сполз на пол, и на мгновение задержалась, глядя на его спящее лицо.       В тишине квартиры, нарушаемой только его ровным дыханием, она прошептала: — Ты идиот, Осаму. Полный, абсолютный идиот. Ты мог умереть сегодня. Ты чуть не умер. Ты всегда чуть не умираешь, и каждый раз я… — она запнулась, не закончив фразу, и в её голосе прозвучала вся тяжесть полутора тысяч лет. — Каждый раз я боюсь. Не за себя. За тебя. И это делает меня слабой. А я не могу позволить себе быть слабой. Но ты… ты делаешь меня слабой. И я не знаю, благодарить тебя за это или убить.       Он не ответил. Он спал. И во сне его лицо было спокойным — как никогда в реальной жизни.       Она села в кресло напротив — то самое, которое стояло у окна, выходящего на ночной залив, — и приготовилась ждать. Впереди была долгая ночь. Но впервые за долгое время эта ночь не казалась ей бесконечной. Потому что он был здесь. Живой. Рядом. И это — вот это «здесь и сейчас» — было сильнее любых пророчеств, любых страхов, любых сомнений.       Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза, но не заснула. Она слушала его дыхание — ровное, спокойное, — и в этом ритме было что-то убаюкивающее. Что-то, что она не чувствовала уже много столетий. Что-то, похожее на покой.