Falling in love

«Я долго не мог очнуться. Мое тело горело снаружи и изнутри. Мне казалось, что ещё немного и я просто растворюсь, как сахарный песок в кипятке. Одежда липла к телу, моя кожа, казалось, плавится как подожженный пластик. Из ожогов сочилась то ли кровь, то ли еще какая-то неизвестная мне жидкость. Я не мог подняться на ноги, слышал крики и чувствовал, что мне осталось совсем недолго. Это радовало меня больше всего. Но боль не пропала, она только усилилась, перекрывая любые другие чувства внутри меня. Мне мерещилось его хитрое лицо, затем к горлу подступала тошнота. Через пару секунд за невыносимой физической болью добавлялось непередаваемое разочарование и пустота. Я все ещё лежал среди обломков сгоревших частей здания, среди гниющих от теплоты трупов. Чувство отвращения заставило меня подняться, мои последние силы были потрачены на то, чтобы встать на ноги. Куда идти?» Именно это Нираги хотел бы сказать в лицо Чишии, именно это он чувствовал на протяжении всего времени, пока он существовал. Жизнью это было назвать слишком тяжело. Пройдя весь Токио, обыскивая его на предмет предметов первой помощи, он все больше и больше убеждался, что сожалеет о том, что выжил. Сначала ему казалось, что это забавно выжить всем назло и продолжить терроризировать тех, кому хотелось отомстить, но сейчас Сугуру пытался сделать все, чтобы не дойти до чертового конца. Грязные бинты покрывают тело, ожоги надо было чем-то изолировать и, по-хорошему, лечить их какими-то средствами. Только такой роскоши позволить было невозможно. Он обматывал тело бинтами, вымоченными в холодной воде, подолгу их не менял, каждый раз удивляясь тому, как он вообще выжил, не подхватив инфекции. Да и жить особо Сугуру не хотел. Но и убить себя посчитал бы слабым делом. Нираги был окончательно сломлен. Оглядываясь назад, жизнь казалась ему настолько ужасной и грязной, что хотелось задаться вопросом почему он вообще достоин был появиться на свет. Его ненавидели все и абсолютно всегда, в каждый период его жизни. Его ненавидели в детстве, ненавидели, когда он был подростком, ненавидели, когда он вырос. Жизнь состояла исключительно из ненависти к нему как от окружающих, так и от самого себя. Сугуру был прекрасным инструментом для манипуляций, цепным псом, но никогда не был тем, кому бы что-то доверили и кого бы искренне полюбили. И он это прекрасно знал. Он урод. Моральный и физический. Он урод и он был достоин умереть. Почему тогда жизнь так сильно цепляется за него? Каждый раз, засыпая через гнетущую боль, Сугуру видит сны. Он стоит на своей же могиле, на ней уже нет имени, нет фотографии. Его похоронили как отход, как мусор; сожгли и закопали. Нираги улыбается этому и думает, что это действительно заслуженно. Он никогда не был хорошим человеком и никогда бы им не стал. Парень даже не пытался сделать шаг к лучшему, его всегда тянуло на дно. Ему хотелось поступать так же, как поступали с ним. Абсолютно каждое действие воспроизвести на других, чтобы они знали, как Нираги чувствовал себя. Он ведь был обычным школьником, чем он это заслужил? Школьные годы сделали Нираги грязным. Сделали его озлобленным и жестоким к самому себе. Он не мог дать отпор, когда его окунали головой в школьные туалеты, не мог дать отпор, когда его били толпой в темных переулках по пути домой. Сугуру не мог ничего сделать когда над ним постоянно издевались и выкрикивали непристойности в его адрес, когда закидывали его бумажками. А ещё Нираги не мог сделать абсолютно ничего, когда после очередных вечерних курсов его зажимали в уборной, стаскивая с него одежду и крепко прижимая к холодной грязной стене, сыпали угрозы о том, что это должно остаться в тайне, а ему стоит просто немного потерпеть. Нираги было мерзко это вспоминать, мерзко до такой степени, что его тошнило. Парень лежит на холодной земле, оглядываясь на все произошедшее в жизни. На лице почему-то бредовая улыбка. Боль уже даже не ощущается, кажется, он сросся с ней. Сугуру откашливается кровью рядом с собой, приподнимаясь на локтях и оглядываясь вокруг, чувствуя чьё-то присутствие. Все эти воспоминания невольно заставляют слезам скатиться по изуродованной коже лица. Нет, он не захлебывается в истерике, молча смотрит в одну точку, чувствуя соленые капли на своих губах, которые пекут от этого из-за огромного количества ран на них. Темноволосый тяжело дышит, откашливается, снова плюётся кровью. Ему плохо в своём же теле и хочется вылезти из него, словно из грязной одежды. Нираги все ещё чувствует присутствие, оглядываясь по сторонам с бешеным взглядом. Хватается за голову, сгибается, тянет себя за волосы и прикладывается лбом к земле, выплёвывая ещё больше крови. Все его поступки, все поступки, которые совершались с ним сейчас словно смешались и получился ужаснейший коктейль. Он приподнимает голову с улыбкой, наконец замечая перед собой пару чужих ботинок. Черт. Меньше всего хотелось бы видеть именно его. Сугуру трясёт как избитого пса, он чуть ли не скулит от боли, снова ощущая то самое чувство, когда он заживо горел на глазах у самого любимого человека. — Ты ужасно слаб, Нираги, — парень носком ботинка поднимает подбородок Сугуру, заставляя того посмотреть наверх, — уродлив, как никто другой. Отвечать не хочется. Он лишь смотрит в эти глаза, сжимая зубы чуть ли не до боли. Сугуру так его любит. Это невыносимое, стальное и непробиваемое чувство, второе после боли. — Я не хочу, чтобы ты умирал, — эта фраза звучит как издевательство, как самое мерзкое, что Нираги могли сказать, — я хочу, чтобы ты жил дальше, чтобы жил в муках, Нираги. Это отдаётся в голове противным эхом, темноволосый уже абсолютно ничего не слышит, только прикрывает глаза. Он явно слабеет и теряет сознание, оставаясь лежать на холодной земле. Ощущение, будто Сугуру проживает все заново. Снова чувствуется та боль, когда он отдирал с себя одежду вместе со своей кожей, когда бинтовал то, что осталось после поджога. Он делал это с закрытым ртом, чтобы ни в коем случае не издать ни звука, чтобы не позволить себе заплакать от боли. Почему он должен всю жизнь терпеть? Нираги слишком часто об этом думал, но всегда приходил к тому, что он заслужил все это, начиная с самых первых дней жизни. Сугуру знал, что он никому не нужен, что он урод и лучше бы его не существовало. Чья-то рука погладила его обгоревшие пряди волос, нежно поворачивая голову в сторону, чтобы он не кашлял кровью на себя самого. Нираги не спутает тепло этих рук ни с кем. И даже он никогда его не простит. Сугуру улыбнулся, снова чувствуя глубокую пустоту и одинокую слезу, скатившуюся к губе. Да и Нираги никогда больше ничего не почувствует.